Мой лейтенант
Шрифт:
Колотов кашлянул и направился вдоль палатки к костру. Разговор сразу умолк.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Третий день шли учения в поле. Третий день над военным городком плыли низко тяжелые тучи; белый фасад здания в ограждении мокрых деревьев тускнел, будто чем-то испачканный. Мутно блестела в лужицах вода на площади в центре. Неприютно холодный, подступал к городку лес, медлительно помахивавший на ветру пожелтевшими ветвями берез и осин. И красный щит, установленный при входе в штаб, резко выделялся из окружающего, как бы напоминая всем о других, веселых, красках.
В этот день ранним утром Марья Степановна Клюева проснулась с неприятным чувством. Сразу, как проснулась, подошла к окну и посмотрела во двор на серую, с завядшей травой клумбу, на тропинку, ведущую к улице, на кусты вишен и частокол мелкого штакетника, ограждавшего участок. Убедившись, что все на месте, она перевела дух. Приснится же такое! Ей приснилось, будто они с Павлом спят крепким сном, а за окном грохот, взрывы, шум голосов… Как только Павла нет, да еще если полк поднят по тревоге, ей всегда вспоминается война. Сколько лет уже прошло с тех пор, а вспоминается. Марья Степановна отошла к кровати, посмотрела на часы и позвонила, вздыхая и хмурясь, в полк: нет ли для нее каких известий от Павла? Дежурный ответил, что нет — никаких поручений он не получал от товарища полковника Клюева.
Марья Степановна была одна из тех женщин, которые свой главный интерес в жизни видели в интересах и заботах мужа. Она познакомилась с Павлом на фронте — молоденькая застенчивая медсестра и бравый командир стрелкового взвода. Они поженились. Маша Клюева, как звали ее друзья и однополчане, когда закончилась война, оставила свою медицинскую профессию — вид крови, истерзанного, изуродованного тела приводил ее в полуобморочное состояние. В гарнизонах, где служил ее муж, она выполняла любое дело, какое подворачивалось под руку. Была библиотекарем, кассиром в сберкассе, воспитателем в детском саду, оператором на почте, но ни одна из этих должностей не удовлетворяла ее; она просто добросовестно выполняла обязанности, считая, что настоящее призвание ее в другом.
«Может, это очень узко, — подумала она однажды, — но я счастлива, если счастлив Павел, если здоровы дети… Мне так хорошо, если я успеваю помочь ему в чем-то. Иногда кажется, будто я способна жить лишь его жизнью».
Когда Марье Степановне стало известно, что в полк для проверки приехал Ликеев, у нее как-то неприятно екнуло сердце. Собирая мужа в ту ночь, она спросила его, как встретились бывшие фронтовики. Муж хмуро буркнул, что никак, что Ликеев был сух, официален и лишь мельком упомянул об их фронтовом знакомстве. И вот этот маленький факт беспокоил сейчас Марью Степановну.
Кому расскажи: фронтовики — и такая встреча, — засмеют. Да в чем дело? Столько лет прошло! Какие могут быть сейчас претензии!
«Может, потому так получается, — думала Марья Степановна, — что приехал сюда не в гости, а как поверяющий? Поэтому и держит себя строго, чтобы соблюсти беспристрастность? Нет, не потому. Не эта причина», — отвечала она тут же себе и старалась, напрягая память, представить того, давнего Ликеева.
Какой он был? Как держал себя? Как говорил, улыбался?
И вот уже плывут перед ее глазами поля, вьется в кустарнике дорога, скрипит повозка с медикаментами, повозочный, сгорбившись, сидит в передке. А они шагают сзади — она и Ликеев, молодой, но очень серьезный старший лейтенант Ликеев.
В серой гимнастерке, в ремнях, белый подворотничок оттеняет загорелую шею, на лбу густой вихор волос — ничего был парень. Девчатам из санвзвода нравился. Командиры про него говорили: далеко пойдет, уже теперь помощник начальника штаба, хотя в полку недавно.
Дело прошлое, хитрить ни к чему: лестно было ей, молоденькой девушке, внимание Ликеева. И хоть ничего между ними такого не было, но какая-то нитка связывала. Принимала его ухаживания. Когда руку ее задержит в своей, иной раз будто невзначай обнимет. Не противилась. Не возражала. Хотя внутренне часто сжималась: то ли это? зачем это? Обидчив был Ликеев ужасно. Чуть что — сразу сух, официален, металл в голосе.
Когда летом полк отвели на отдых, Ликеев решил, видно, использовать время, чтобы поставить точки над «и». И неизвестно, как бы все повернулось, как бы сложились их отношения — не безразличен был ей Ликеев. Только скрутила ее в ту пору злая ангина, слегла Маша и неделю провалялась пластом. Какие уж тут разговоры, когда градусник тридцать девять и пять десятых показывает. Когда чуть в госпиталь не упекли.
А полк после отдыха снова ушел на передовую. Вскоре и она вернулась к своим обязанностям. И опять Ликеев к ней с самыми серьезными намерениями, о которых, кажется, уже знал весь фронт. Снова, хоть и изредка, встречи и как бы само собой разумеющиеся поцелуи — ну прямо жених и невеста.
И вдруг теплое июльское утро и переправа на неизвестной русской реке, где она, бледная, растерянная медсестра Маша, эвакуировала раненых в медсанбат.
Теплое июльское утро светит ей и теперь в глаза, и, будто живая, переправа стоит перед ней. Разве забудешь место, где повстречала тебя судьба? Судьба в образе долговязого улыбчивого лейтенанта Клюева.
Ох, что же она потом пережила! Вспомнить даже смешно сейчас. Ликеев не хотел уступать. Старая, как мир, песня, хоть и говорят, что ревность — пережиток. Он преследовал ее. Он просил, унижался. Грозил. Да, грозил. Но Пашка Клюев тоже крепкий орешек — быстро усек ситуацию. Ликеев в штабе, а Клюев на передовой. Однако нашел возможность. До сих пор молчит, не открылся, но она-то знала точно — была у них тайная встреча. Поговорили по душам мужчины, и Ликеев отступил, отошел в сторону.
Отошел. Отступил. Перестал преследовать. А вот обиду, видно, не забыл. Обида оказалась живучей. Значит, все, та же старая песня…
Со стороны поглядишь, кажется, все это глупость, молодость, вспыльчивость. Встретила человека, которого полюбила безоглядно, — какая же тут ее вина? Никакой. Пора бы и забыть. Да она и забыла. Давно забыла…
А может, и Ликеев забыл? Может, мерещится ей неприязнь его к Павлу? Подумаешь, встретились не так, как хотелось. А как им встречаться? Не в гости приехал. Служба есть служба.
Марья Степановна напилась чаю и, убрав со стола посуду, стала собираться. Постояла у зеркала, потрогала уши, которые ей показались горячими. «Ругает кто-то». Надела плащ и вышла на крыльцо.
Ее первый визит был к Жернаковым.
Лейтенант Жернаков во время отпуска гостил у себя на родине, вернулся оттуда с молодой женой. Тоненькая черноглазая женщина без мужа редко где показывалась — до того жила в большом городе, а тут военный городок: скучала, людей сторонилась. С утра до вечера у себя дома одна.
«А ведь я тоже была молодой, — подумала Марья Степановна. — Как, бывало, нахлынет на меня тоска, когда Павла проводишь на учения! Только я не признавалась, держала себя в руках и его не расстраивала. Да что учения! На фронте была рядом. Кто-нибудь думает: сладко рядом-то. А на самом деле и сладко и горько: сколько раз на дню близкого человека на смерть провожаешь…»
Эти мысли заставили ее вспомнить детей. Хорошо им — войны не испытали.
Она часто думала про себя об этом, радовалась, но никогда не позволяла себе корить этим молодых людей, как это делают иногда некоторые старики, желая особенно сильно пристыдить кого-нибудь за поведение.