Чтение онлайн

Священник Глеб Каледа

Храм Пророка Божия Илии в Обыденском переулке

Маросейка. Храм Св. Николая в Кленниках

Священник Василий Надеждин, будущий священномученик

Диакон о. Борис Горбанёв

Слева направо сидят: о. Александр Егоров, протоиерей Николай Тихомиров, о. Владимир Смирнов, стоит диакон Борис Горбанев

Пасха в Москве — это тоже храм Илии Обыденного. Туда можно было приехать совсем поздно на метро или троллейбусом, а обратно идти по бульвару пешком 30–40 минут. Я старалась притащить всех своих подруг по училищу хотя бы на крестный ход. Таким образом, собиралась стайка молодёжи, и мама не боялась за нас. Со мной ходили Таня Ильинская, Рита Катунян, Лариса Дробязгина, Серёжа Богданов, Паша Егоров, сестра Верочка. Мы приходили задолго до крестного хода и старались пробраться вперёд, как можно ближе к храму, чтобы видеть весь крестный ход. «Воскресение Твое, Христе Спасе…» — подпевали мы все вместе, очень стройно, на два и три голоса, а уж «Воистину воскресе!» кричали изо всех сил. При возгласе «Христос воскресе!» отец Владимир Смирнов (1928–2004) покорял нас своим проникновенным голосом и знанием некой тайны, а отец Александр Егоров (1927–2000) — своим восторгом и радостью. Диакон Борис Горбанёв своим бархатным басом покрывал всё пространство до самой Москвы-реки, его, наверное, было слышно и в Замоскворечье, а впереди крестного хода шёл с огромной свечой, держа её двумя руками, библейской красоты молодой человек. Это был мой друг Сергей Малкин, и я очень гордилась, указывая на него и отцов Бориса, Владимира и Александра своим друзьям. Отец Сергий Броздыко шёл всегда со смирением и кротостью в конце крестного хода.

Сергей Малкин и Нина Фортунатова. 2005 г.

о. Сергий Броздыхо

В 1953-м после смерти Сталина папа приезжает «из экспедиции». Сначала ему разрешают жить в Горьком, а потом в Пушкине под Москвой. И вот мы с мамой, папой и сестрой переезжаем в Пушкино, где папе дают служебную квартиру на Оранжерейной улице. Теперь уже папа каждое воскресенье водит и возит нас в храмы. Каждый раз в разные. И по железной дороге, и на автобусе, и в Москву. Так мы попали в храмы Сергиева Посада и в дом о. Тихона Пелиха (где в своё время жил о. Георгий Лавров). о. Тихон был светлый батюшка, очень любил детей, ходил с нами на природу и показывал Божие творение. Он всё называл Божиим творением: и травы, и жуков, и деревья, и цветы. Мы слушали его рассказы о Божием творении как зачарованные.

Рисунок. Подарок крестницы Стеллы Ермолаевой Пушкино. В этом доме на Оранжерейной, у И.К. Фортунатова, часто бывал о. Александр Мень

о. Тихон Пелих

Папа водил нас и к Флоренским, на Пионерскую, 19, где раньше жил о. Павел Флоренский, а теперь жила его семья.

Потом мы ездили на автобусе в Ивантеевку и в Царёво. В Царёве был дивный батюшка о. Михаил Кречетов, очень весёлый. Сын его Валерьян (теперь о. Валерьян) хорошо пел под гитару. А сын Николай (теперь о. Николай) был серьёзный и строгий. Вот с о. Михаилом мы любили «служить». То есть он служил в почти пустом храме, а мы пели, как могли, в основном «Господи, помилуй». Он всегда нас благодарил после службы, гладил по головам и говорил: «Вот и послужили во славу Божию».

В саду у о. Тихона в Загорске: Нина Фортунатова, Вера Фортунатова, Катя Пелих (ум. 14.05.2009) с племянницей

Царево. В гостях у о. Михаила Кречетова. Пасхальная ночь 3 мая 1964 г.

В следующее воскресенье папа снова менял маршрут: мы ехали в Лосинку в храм святых Адриана и Наталии к отцу Владимиру Соколову, или в Серпухов к иконе «Взыскание погибших», или в музей Мураново, или в Московский Кремль, где папа просил нас ступать осторожно, потому что земля здесь святая. А потом — опять к Пелихам в Загорск, к о. Тихону, в домик о. Георгия Лаврова.

Икона Божией Матери «Взыскание погибших» в Серпухове

Храм Свв. муч. Адриана и Наталии

Скоро я узнала, что Коля Кречетов женился на Кате Пелих. Я и представить себе не могла, что они знали друг друга! Уже став взрослыми, мы дружили какое-то время, вместе ходили к о. Всеволоду Шпиллеру, но потом, узнав, что я у о. Александра Меня, Коля прервал отношения навсегда. Став священником, он вообще перестал с нами общаться. И уже в 80-е годы, когда я буквально кинулась к нему на концерте в Большом зале Консерватории, на котором было почти всё московское духовенство, о. Николай просто убежал от меня, сказав на лету: «Здрасьте и до свидания». И кому-то на ходу объяснил: она — «меневка».

Храм Святителя Николая Чудотворца в Кузнецах, где служил о. Всеволод Шпиллер

Однажды Верочка заболела и не могла поехать в храм; папа взял меня одну. Ехали мы долго и пришли в совсем незнакомый мне храм. Служили всенощную. Приближалось помазание. Был большой богородичный праздник, все были в голубых облачениях. Я смотрела на духовенство, и мне было грустно оттого, что здесь я никого не знаю. И вдруг я увидела человека, не похожего ни на одного из батюшек, которых мне приходилось видеть. Он тоже был в голубом, как все, и сосредоточенно молился, глаза его были прикрыты. Был он очень молодой и чёрный, как смоль, а когда открыл глаза, то будто огонь брызнул из его глаз. Он смотрел на плащаницу, а я в это время стала дёргать папу за руку и громко на весь храм сказала: «Пап, вот на этом я женюсь». Все стали оборачиваться, а папа не знал, куда деваться. Он поднял меня, поднёс к плащанице, потом к помазанию (помазывал большой такой священник, а «мой огненный» стоял рядом, он, видно, был тогда диаконом, а может, ещё и не был), поставил меня на пол, и мы быстро вышли из храма. Обычно мы всегда прикладывались ко всем храмовым иконам, подавали записочки на Литургию на завтра. А тут папа шёл быстро и говорил: «Я не понял, про кого ты говоришь, но ты должна знать, что священники все женатые, и дьяконы тоже женатые, и говорить так неприлично, и вообще в храме так не говорят».

Около Акулова. 1960 г.

И потом, сколько я ни просилась туда, папа говорил, что он забыл, где мы были, или что туда далеко, или что служба там уже кончилась, или что-нибудь ещё.

Живя в Пушкине, по воскресеньям мы всей семьёй ходили в храм святителя Николая, «на горку», или в Новую Деревню, или в Тарасовку. В пушкинской музыкальной школе мы учились вместе с детьми о. Серафима Голубцова. Саша и я — на фортепиано, Верочка и Веня — на скрипке (Веня потом перешёл на альт), а Серёжа — на виолончели. И как дети из верующих семей очень подружились. По правде сказать, и неверующих друзей у нас было много. Но с Голубцовыми была особенная дружба. Разумеется, бывали друг у друга семьями. И вот в один из визитов в Клязьму к Голубцовым их младшая дочь Тата говорит мне: «Нина, а нам вчера нового батюшку дали». В ближайшее воскресенье повезла меня Тата в Тарасовку показывать нового батюшку.

Храм Св. Николая в Пушкине, «на горке». 1970 г.

Служил отец Серафим, а новый исповедовал. Я не сразу его увидела, а когда увидела, то остановилось сердце. Матушка Пресвятая Богородица! Это же он — «мой огненный ангел»! Я пошла на исповедь. Конечно, он не узнал меня, о чём потом честно написал в письме. И позже, если разговор заходил об этом, батюшка всегда говорил, что знает меня с той первой исповеди в Тарасовке, хотя я его — намного раньше. И смеялся по-доброму, ласково, чтобы меня не обидеть.

Тарасовский период знаменателен тем, что людей в приходе было очень мало (по сравнению с последними годами его служения там), и нам, учащимся, о. Александр уделял много времени. Можно было ходить с ним по тропинке до платформы и обратно сколько угодно и рассказывать все свои школьные глупости. Нам и в голову не приходило, что у него есть более важные дела. Если мы уставали стоять на службе, — лазали на колокольню; там были голуби, и мы, все в пыли и паутине, спускались к помазанию, а потом лезли обратно, чтобы дождаться о. Александра и идти вместе на электричку. И он ни разу не сделал нам замечания. Только мама ахала, увидев мой помятый и грязный вид, и спрашивала, где же это я была. На что я гордо отвечала: «Мы с Татой были на всенощной в Тарасовке у отца Александра». Мама только головой качала, удивляясь, как можно так испачкаться на всенощной. А зимой мы высчитывали, когда кончится всенощная, на какой электричке о. Александр поедет домой, и садились в эту электричку, провожая его до Семхоза.

Тата Голубцова. 1960 г.

Мы всегда старались провожать о. Александра на электричке после службы. Но однажды мы ошиблись и решили ехать вдогонку. Нас было трое: Серёжа Голубцов, Алик Ларин и я. Мы приехали в Семхоз, дошли до дома, всё уже было закрыто, но не ехать же обратно, не повидав батюшку! Мы, подсаживая друг друга, перелезли через забор, ухнули в сугроб и в таком виде — два Деда Мороза и Снегурочка — заявились. Батюшка нас напоил горячим чаем, угостил, не ругал. И сказал, что скоро будет исполняться «Всенощная» Рахманинова на Ордынке, и хор замечательный там, и хорошо бы, чтобы мы, будущие музыканты, знали эту музыку и сходили бы на всенощную с партитурой. Мы сказали, что у нас её нет, батюшка обещал достать и в назначенное время дал мне её на месяц. На всенощной мы были с Серёжей Голубцовым и Аликом Лариным, партитуру делили на троих; и сама музыка, и партитура, и пометки в ней произвели на нас неизгладимое впечатление. И потом в течение десяти, а то и больше лет я всегда ходила на Ордынку в храм Всех Скорбящих Радости и на «Всенощную» Рахманинова, и на «Литургию» Чайковского.