Чтение онлайн

В тарасовский период отец Александр отправил меня к удивительному человеку, духовному писателю Николаю Евграфовичу Пестову. У него была огромная духовная библиотека, большое число (конечно же, тайных) читателей, среди которых был и сам отец Александр. Пестов жил около Елоховского собора, ездить было удобно и из Пушкина (с Ярославского вокзала троллейбусом), и от Трёхпрудного (по Садовой). Пришла я к нему с запиской от батюшки. И тут же получила пять-шесть книг на месяц. «А самого-то батюшку вы читали?» — «Как самого?» — «Ну, хотя бы „Сына Человеческого“?» Наверное, у меня было такое выражение лица, будто меня водой окатили. Долго он меня успокаивал, просил не обижаться, объяснял, мол, отец Александр вам не сказал из скромности… Я потом десятилетия страдала от его скромности. Все что-то печатали, передавали друг другу, редактировали, и только я ничего не знала, пока он сам не дарил уже готовую свою книгу.

Николай Евграфович Пестов

Читателем библиотеки Николая Евграфовича благодаря отцу Александру я была более десяти лет. Приезжала раз в месяц, брала сразу много книг. Тогда это была большая редкость: «Старец Силуан», «Записки» Ельчанинова, «Мать Таисия», жития святых, толкования Священного Писания, книги самого Николая Евграфовича и, конечно же, проповеди владыки Антония, отца Всеволода Шпиллера, книги отца Александра — всё было на машинке, в больших жёстких переплётах. Это были «мои университеты».

Из книг Н. Е. Пестова в начале «моих университетов» меня больше всего поразила книга о старце Силуане. Потому что он наш современник. Если не ошибаюсь, он умер в 1941 г., а я родилась в 1946-м. Я думала: какая ответственность жить сразу после такого старца! Это всё равно что жить сразу после Серафима Саровского. До сего дня старец Силуан для меня родной и близкий святой.

Ещё меня пронзили стихи, найденные в кармане убитого солдата:

Я тут же выучила их наизусть, переписала десятки экземпляров и всем раздавала. Мне хотелось потрясти сердца моих друзей и подруг, чтобы все сразу стали верующими. «Сына Человеческого» я пока не могла всем давать, а эти стихи мне казались самым доходчивым методом объяснения. Что ещё объяснять? Всё написано этим мальчиком.

С первого курса училища я уже начала преподавать сольфеджио и музлитературу в музыкальной школе в Пушкине. Узнав об этом, отец Александр сказал: «Ниночка, а ведь можно ребят катехизировать». (1964 год, какая катехизация, слова нельзя сказать, уроки надо начинать с «Гимна», и чтобы все встали.) «Как это?» — спрашиваю изумлённо. «Через музыку». Он продумал и показал мне, как это можно: у Чайковского в «Детском альбоме» пьеса под названием «Хор» — сказать, что раньше она называлась «В церкви» и что это 6-й глас, напев такой. А в «Иване Сусанине» — показать сцену смерти Сусанина и его молитву, подчеркнув в партитуре слово Бог и исправив, чтобы было с большой буквы. А у Баха показать «Страсти» и сделать русский подстрочник. Сделать русский подстрочник и для «Реквиема» Моцарта. Сцену венчания на царство в «Борисе Годунове» показывать с колоколами и т. д. и т. п. Не говоря ничего, просто показывать на уроке это, не выходя за рамки программы.

Это было очень трудно, но интересно. Приходилось всё добывать самой. Даже нам в училище не давали русского текста, мы слушали у В. П. Фраёнова «Страсти» Баха без перевода… Так что батюшка заставил меня работать совершенно по-новому, когда такого вообще никто ещё не делал. Многие ноты и переводы мне давал мой дядя Юрий Александрович Фортунатов, который работал в консерватории и каждый раз удивлялся, зачем мне то или это надо. (А просто взять в консерваторской библиотеке было невозможно.) Большую помощь, не спрашивая ничего, всё понимая, мне оказывал мой любимый учитель Дмитрий Александрович Блюм.

Каждый раз, когда я докладывала отцу Александру о своих нововведениях, он с искрящейся улыбкой говорил: «Так, так, не мытьём, так катаньем», — и задорно смеялся.

Музшкола «Лесные Поляны». Концертмейстер Нина Фортунатова выступает с хором на школьном концерте. 1969 г.

От вступления в комсомол я отказалась на первом курсе, и все четыре года за мной ходили по пятам, жаловались Блюму. В конце концов поняли, что бесполезно, но и я поняла, что это грозит мне недоступностью высшего образования. Батюшка успокоил: учиться, мол, можно и не в Москве, если приспичит. Но мне не приспичило, и Москву, и Тарасовку, и батюшку я оставлять не хотела (а уезжать надо было минимум на пять лет).

Шёл уже 1967-й, и моей сестре Верочке, работавшей в Московской музыкальной школе им. Стасова, пришлось пострадать за веру. Её по решению педсовета исключили из преподавательского состава за ношение креста. Всё это мы обсуждали на тарасовских тропинках; папа даже ездил в школу с какой-то статьёй из «Правды» о свободе совести, батюшка утешал как мог и молился. Но Веру исключили, и она поехала в Казань, поступила там в консерваторию, где и проучилась пять лет. Батюшка говорил: «Вот, немного за Христа пришлось претерпеть». Я тоже хотела претерпеть, носила крест, как всегда, и даже поверх одежды, но в моей пушкинской школе никто на мои подвиги внимания не обращал, а только попадало от Николая Евграфовича и от отца Александра за то, что на рожон лезу. А я на это говорила, что буквально принимаю слова апостола Павла, что хвалиться можно только Крестом Господа нашего Иисуса Христа. Батюшка деликатно молчал, не указывая мне, что я не совсем верно понимаю слова апостола.

Деликатность была присуща ему во всём. Он всегда ждал, часто долго, пока душа сама не поймёт чего-либо.

В музыкальной школе в Лесных Полянах, куда я перешла преподавать, я тоже работала по «программе» отца Александра, и крест носила так же, открыто, и кое-кому книги приносила. Господь был милостив и здесь. Директор Юрий Владимирович Хороших был из православной семьи, редкой души человек, педагоги его любили, как родного. Его раннюю смерть (после жуткого избиения хулиганами) мы восприняли как личную трагедию. Всегда его помню и от всей души молюсь за него. Про таких добрых людей отец Александр говорил: «Это анонимный христианин».

Юрий Владимирович Хороших

Однажды папа взял нас с Верочкой с собой в Гребнево. Ехать надо было с пересадкой в Мытищах до Щёлкова, а там автобусом. Приехали ко всенощной, а там два храма, летний и зимний, да такая красота! Ну, а потом, как всегда и везде, повёл нас папа в дом к священнику — Владимиру Соколову. Детей в этой семье было много — двое мальчиков, Коля и Сима, наши ровесники, Катя и Люба помоложе нас, а Феденьке только пять лет. О дружбе с этой семьёй можно писать отдельную книгу, и многое уже написано матушкой Наталией, и даже про нас есть в книге «Под кровом Всевышнего» в разделе «Проверка на атеизм». Но самое удивительное для меня было, что в их доме я увидела Николая Евграфовича с женой. Они были родителями Наталии Николаевны Соколовой, матушки отца Владимира! Вот уж, действительно, мир тесен.

Отец Владимир Соколов

Отец Александр был очень рад нашему знакомству. Он сказал: «Это особая семья, особые дети. Проповедники. А Николаю Евграфовичу я так за всё благодарен, вы не можете себе представить. Какое неисчерпаемое море — его библиотека, как он мне во всём помог и помогает!» Проповедники. Как он мог знать, что все три мальчика станут священниками, и не простыми, а совершенно особыми? Сима станет владыкой Сергием, будет всю Сибирь крестить прямо в Оби и умрёт в 49 лет от переутомления и стресса. Федя станет отцом Феодором, будет поднимать из руин храм Преображения в Тушине, сделается полковым священником и погибнет в 41 год, когда поедет причащать в военную часть. А Коля — отец Николай — будет окормлять московскую интеллигенцию, художников и поэтов, артистов и музыкантов, и достанется ему трудный во всех отношениях храм при Третьяковке…

Зоя Вениаминовна и Николай Евграфович Пестовы

Семья о. Владимира Соколова

А сейчас два моих проповедника играли с Верочкой в квартете (Коля на скрипке, Сима на контрабасе), а проповедника Федю мы все носили на руках по очереди. Батюшка очень любил эту семью и как-то особенно за них беспокоился, всегда спрашивал, вскидывая в вопросе брови: «Были у Соколят? Как они?» Тогда мы все учились (одно время Катя даже училась у меня сольфеджио), встречались в храме Илии Обыденного, или в храме у их папы о. Владимира в Лосинке, или дома. Ответ у меня всегда был один: «Всё хорошо, и у Соколовых и у нас». С Катей и Любой мы дружим и сейчас.