Чтение онлайн

Братишки мои спят, и сестренки с ними. Вот они, лежат вповалку на полу…

«Какие они все хорошие, родные — и Ольга, и Арсен, и Сашка, и Ванька, а уж о самом маленьком, Сережке, и говорить нечего!» — думаю я.

Мое место, самое крайнее, у стенки, пустует. Оно, возможно, теперь навек запустует…

Я смотрю на братишек и сестренок в последний раз, и слезы душат меня.

На болоте, за нашим сараем, раздается свист. Это Легкий вызывает меня, так свистеть умеет только он. На ходу надеваю свой потрепанный картузишко и бегу к Легкому.

Он стоит за углом нашего сарая, важный и решительный. На нем зипун, на голове — шапка зимняя, на ногах — лапти.

— Ну, пошли? — говорит он мне.

— Пошли. А зачем ты оделся так?

— А как же ночью раздетым быть? Ведь Семен этот тоже, поди, одевшись на столбу сидел?

— Наверно. Тогда, пожалуй, и я зипун и лапти с онучами захвачу.

— Не «пожалуй», а обязательно захватывай, — не на один день идем, а на сорок. Беги скорей!..

Я быстро нашел в хате зипун, шапку и лапти с онучами и опять шмыгнул на болото.

Мать все еще возилась на дворе с коровой и не видела, как я удираю.

Мы с Легким тронулись в путь.

Обошли сараи, перешли речонку и зашагали заречной дорогой.

Нас никто не заметил, кроме бабы Кулины. Но Кулина даже не спросила, куда мы идем на ночь глядя.

Пока мы шли полем, было еще видно, но, как только подошли к лесу, стемнело. Мы оглянулись в последний раз на деревню и юркнули в лес.

А в лесу совсем темно, словно ночь наступила. Нам страшно, но мы шагаем, прижавшись друг к другу. Дорожка, по которой мы идем, Легкому хорошо знакома, сбиться не боимся.

— А зря ты ребят не позвал, — говорю я Легкому.

— Да, Митьку хотя бы… Все веселее было бы, — согласился он.

Мы пришли на Гуляев покос. Тут когда-то был луг, теперь он весь порос мохнатыми елями, березами, дубняком, на месте прежних низин остались маленькие лужайки, но на них уже не трава, а один мох растет, сюда и солнышко редко заглядывает. Зато ели здорово разрослись на просторе, сучья на них от самой земли тянутся, и хвоя на сучьях густая, зеленая.

Легкий выбрал две елки, стоящие так близко друг к другу, что их за одну можно издали принять, и сказал:

— Ну, вот эти для нас будут самые подходящие. Ты как считаешь?

Я посмотрел на елки:

— Да, эти будут хороши.

Мы полезли на елки. Легкий впереди, я за ним.

На самую верхушку мы не стали забираться — сучья пошли больно тонкие, — остановились на середине.

— Вот тут мы и будем жить, — говорит Легкий. — Тут мы сейчас и постель постелим, будем ночевать первую ночь. А там уж тридцать девять только останется, они живо пролетят! Ты не знаешь, Федя, что этот Семен преподобный спал на столбе?

— Наверно, спал… В книжке написано, что он не ел и не пил ничего, а чтоб не спал, о том не сказано.

— Я тоже так думаю. Не может же быть, чтобы он всю ночь не спавши был. Знаешь, на этих сучьях ловко можно постель устроить. Только вот этот сук сюда пригнуть, чтобы ночью не скатиться.

Мы пригнули сук, расстелили зипун Легкого, легли, а моим зипуном укрылись.

— Эх, ловко-то, лучше не надо! — говорит Легкий. — Лучше, чем Семену на столбе. Ты вот что еще скажи мне, Федя, как он спал-то на столбе этом? Ведь сучьев там не было?

— Наверно, сидя спал, — отвечаю я.

— Сидя? А что же он делал, когда дождь шел?

— Наверно, зипуном укрывался.

— Зипуном? Да, пожалуй, так оно и было, — соглашается Легкий. — Потому что зимой без полушубка, летом без зипуна никому не обойтись, будь ты хоть святой-распресвятой. Полушубок от снега и мороза, а зипун от ветра и дождя — первое дело. Да зипуном и от солнца хорошо укрыться, если оно припекает здорово. Правда, у нас тут, на елках, хорошо: ни солнце, ни дождь нас не прохватит, ветер тоже не пронижет, а все же зипунки нам не помеха.

Он замолчал, молчу и я. А потом Легкий снова заговорил:

— Ох, и ищут сейчас нас, поди, дома! Первым долгом в сажалке, в колодцах, а потом в речку заглянут. Начнут везде шарить, кричать. А мы вот где.

Разговаривая так, мы не заметили, как уснули.

Проснулись мы, когда солнце поднялось уже высоко, птички весело чирикали, журавли кричали где-то в болоте.

— Эх, есть-то как хочется! — сказал Легкий.

— Да, подкрепиться бы не мешало, — согласился я.

Но мы оба вспомнили, что пришли сюда голодать, а не есть.

— Ну что ж, — говорит Легкий, — как-нибудь надо терпеть. Что вот только делать нам, заняться чем? Семен этот что делал на своем столбе?

— Он богу молился, молитвы распевал, — отвечаю я.

— Ну что ж, давай и мы петь: ничего, видно, не поделаешь.

И мы запели.

Я хотя и был грамотней Легкого и умел читать молитвы на церковнославянском языке, а наизусть их не знал. И мы запели только то, что было полегче.

— Аллилуйя, аллилуйя, аллилу-у-у-у-й-й-я! — визжали мы в два голоса, словно поросята голодные.

Птицы, услышав нас, мигом замолчали и в испуге улетели подальше от елок.

Пели мы долго, чуть не до полудня.

— Слушай, Федя, будет горло драть, давай отдохнем, — говорит Легкий.

— Что ж, давай отдохнем.

Легкий потер живот и сказал:

— А живот-то у меня подводит с голодухи. У тебя как?

— И у меня.

— Да… А мне вот сейчас не верится что-то, чтобы он, Семен-то этот твой, сорок дней и сорок ночей не евши был. Хоть что хочешь, а тут какой-то подвох.

— Какой же тут подвох может быть?

— Всякий. Он, может быть, захватил с собою сумягу хлеба с салом, да и ел потихонечку. А говорил, что голодает. Или кто приносил ему еду, тоже молчком.

— Нет, в книжке точно сказано, что он голодал.

— Что книжка? В книжке так сказано, а на деле по-другому может быть.

Легкий подумал чуточку, а потом продолжал:

— И еще я так думаю: ежели только он и голодал по порядку, как следует, то он не на небо попал.

— А куда же он девался?