Чтение онлайн

Легкий же с Матвеечкой знай улепетывают.

Остановились они, только пробежав без остановки с полкилометра. Но и тут им не верилось, что Трусак оставил их в покое. И, чтобы не быть застигнутыми снова врасплох, они легли отдыхать головами в разные стороны: Легкий смотрел ни улицу, Матвей — в болото.

Когда Трусак, смыв с себя грязь, прошел домой и скрылся в своей хате, я, боязливо оглядываясь, побрел к ребятам.

Легкий лежал красный как вареный рак. Он почему-то всегда краснеет, когда с ним случается неприятная оказия, и смущенно улыбается. Улыбался он и сейчас. Матвеечка тоже был красен, но не усмехался, — видимо, ему лише попало.

— Что, успокоился он, этот идол косой? — спрашивает меня Легкий, когда я подошел к ним.

— Успокоился, — говорю я.

— А где он сейчас?

— Пошел домой… А он вас все же здорово порол хворостиной, — говорю я ребятам и смеюсь, вспоминая, как они улепетывали от Трусака.

— Да он меня ни разу и не достал, — уверяет меня Легкий. — Его хворостина только джикала, посвистывала над моей головой, а до меня не доставала.

— А меня он только один разок по пятке царапнул. Так, слегка, я почти и не почувствовал, — говорит Матвеечка.

— А ну-ка, покажи нам пятку свою, по которой он тебя «слегка царапнул», — говорит Легкий.

Матвеечка показал. Пятка вздулась, покраснела и посинела.

— Да, ничего себе «слегка»! — покачал головой Легкий. — Недельки две похромаешь.

— Нет, и ннсколечко-то я хромать не буду, — уверяет Матвеечка.

— А вот ужотко увидишь!

— И ты увидишь. Тебя он тоже стеганул.

— Меня-то… нигде, а у тебя вон какая шишка вздулась!

Матвеечка замолчал. В самом деле, что спорить, раз у Легкого нигде следов от Трусаковой хворостины не видать, а он сдуру сам свою пятку нам показал? Теперь уж помалкивай.

— А где остальные ребята? — спрашивает меня Легкий.

— Не знаю. Наверно, дома.

— Иди к ним, возьмите кузовки, и айда по малину! Нечего канителиться, скоро обед, а мы все еще дома. А я пока тут полежу, отдохну, больно умаялся сегодня, никак отдышаться не могу, — наказывает мне Легкий.

Я быстро собрал ребят, мы захватили кузовки и направились к Григорушкину сараю.

— Ну, пошли! — командует Легкий.

— Я, пожалуй, за малиной с вами не пойду, — говорит вдруг Матвеечка.

— Что так? — притворно удивляется Легкий.

— Да так… Что-то не хочется.

— Дело хозяйское, смотри сам. А мы пошли.

И мы двинулись к околице.

А Матвеечка поплелся, прихрамывая, к своему двору.

— А здорово Трусак стеганул его — вишь как хромает, — замечает Легкий. — Я говорил ему, что недельки две теперь похромает, так оно и будет…

— А когда он его стегал? За что? — спрашивают ребята.

— Сегодня. Он с Трусиком дрался, — поясняет им Легкий.

А о себе — ни слова. Ну, и я молчок, не выдаю его.

Мы вышли за околицу. Сначала наша дорога шла полем. Я еще никогда здесь не ходил. По обе стороны дорога стеной стояла рожь, в ней синели головки васильков и звенели перепелки. Васильки словно высматривают нас, словно хотят узнать, куда мы идем.

«Пить-полоть! Пить-полоть!» — кричат во ржи перепелки.

Так и кажется, что они сидят возле самой дороги: мы слышим не только «пить-полоть», а и приглушенное: «Ва! Ва! Ва! Ва!»

Думается, зайди мы все кругом, обязательно поймали бы невидимую певунью. Но мы знаем, что по ржи ходить нельзя, и шагаем дальше.

И впереди нас, конечно, Легкий. Он уже забыл о том, что недавно удирал от Трусака, идет веселый, смеется и рассказывает смешные истории.

Высоко над нами заливаются серебристо жаворонки, парят ястреба.

А у самой дороги ковром стелется подорожник, белеют ромашки.

Рожь вся вызрела. Она всегда в одно время с малиной созревает, это я давно знаю.

Мы срываем самые крупные колосья и начинаем вылущивать зернышки. Зерна мягкие, вкусные, но нужно иметь осторожку, чтобы вместе с зерном в рот не попала остина — вопьется в горло, попробуй вынь тогда.

Дорога начала поворачивать все влево и влево и вдруг уперлась в болото, по которому протекала маленькая речушка. Болото все заросло олешником и лозняком, тростником и крапивой. И только там, где был переезд, блестит чистая водяная гладь.

— Тише, ребятки, тише, — шепчет нам Легкий. — На этом переезде, бывает, плавают дикие утки… А щук тут уйма! И есть такие, что страшно смотреть. И ужаки тут водятся. Только они не кусаются, они на вид только страшные…

Мы на цыпочках, затаив дыхание подвигаемся к переезду… Две утки с шумом поднялись вверх, взмыли над болотом и, описав над нами полукруг, опустились невдалеке в заросли тростника.

— Надо было нам еще осторожней подвигаться, тогда бы мы увидели, как они плавают, — говорит Легкий. — Ну ладно, не разговаривайте, сейчас щук будем смотреть…

Для пешеходов возле переезда были положены клади, мы осторожно вступили на них. Клади тоненькие, полусгнившие, того и гляди, бултыхнешься в воду.

— Вон они, — шепчет Легкий. — Смотрите, вон там…

— Кто?

— Щуки…

Сначала мы ничего не могли разобрать.

— Да вон же они! Разини вы этакие… Вон под теми лопухами…

И тут мы увидели… Два щуренка стоят возле лопухов недвижно, словно полосатые стрелы, и смотрят на нас, готовые удрать? Как они красивы!

— Но они совсем небольшие, — шепчу я Легкому.

— Большие где-нибудь в другом месте затаились, их не каждый раз увидишь… Ну, хватит, пошли дальше.

За болотом пошли луга, а за лугами темнеет густой лес. В траве кричат коростели, и кажется — они где-то здесь, совсем рядом. Кричат так усердно, словно выхваляются друг перед другом:

«Дерь! Дерь!»

«Кря! Кря!»

«Дерь! Дерь!»

«Кря! Кря!»

Я слушаю эту перекличку и не могу наслушаться.

А Легкий и ребята не обращают никакого внимания на коростелей, нм, видать, не в диковинку птичья музыка.

Вот и лес.

Мы идем сначала среди старых мохнатых елей, таких мохнатых, что даже солнца сквозь их сучья не видно. Огромные муравьиные кучи, как курганчнки, стоят у дороги, и муравьи кишмя кишат на них. Между елей — заросли черничника, но ягод на нем уже нет, их пора отошла. И все же, видимо, кое-где ягодки уцелели — в одном месте мы вспугнули целый выводок рябчиков. Маленькие пичужки, ползунки, снуют по деревьям и деловито, по-хозяйски осматривают в коре каждую щелку и дырочку. Что они там выискивают, понять нельзя.