Чтение онлайн

Но у меня есть чек, “Отчет о медицинских услугах”, от Blue Cross Hospital Service of California. В нем говорится, что меня приняли на лечение 15 декабря с диагнозом “шизофрения, смешанная форма”, и выписали 21 декабря. Под заголовком “Оказанные медицинские услуги” написано: “Трансорбитальная лоботомия. Острый инструмент был воткнут через орбитальный потолок с обеих сторон и двигался таким образом, чтобы разрушить мозговые пути в лобных долях”.

Стоимость пребывания в больнице составила двести долларов.

Я не помню, как я вернулся домой из больницы. И Брайан не помнит. Он был где-то еще, его отправили прочь, возможно, потому что он был очень занят в офисе доктора Лопеса. Он помнит, что отсутствовал около недели. Когда он вернулся, я уже был дома. Мои родители привели его наверх, где я лежал в кровати. «Ты сидел в кровати, с двумя синяками под глазами», - сказал Брайан позже. «Ты выглядел бесцветным и грустным, как зомби. Это нехорошее слово, но это единственное слово, которое можно использовать. Ты был отрешен и смотрел вперед. Я был в шоке. И грустил. Это было ужасно грустно».

Брайан не мог вспомнить, какое объяснение Лу или мой отец дали ему по поводу моего состояния. Он думал, что они сказали ему, что я собираюсь перенести операцию, что-то, что сделает меня менее злым.

Джордж, будучи старше, получил немного больше информации. Ему сказали, что я иду на операцию. Лу сказала, что они собираются разделить две половины моего мозга, чтобы я перестал быть таким “насильственным”. Джордж испугался этого. Он не думал, что я был таким насильственным. Я был не более насильственным, чем он. Он знал, что Лу часто злилась на меня, и иногда я наказывался за вещи, которые я не делал. Он боялся, что они могут причинить мне боль. Он мог бояться, что они могут причинить ему боль. Когда он увидел мои синяки и в каком состоянии я был, Джордж испугался.

Я, возможно, был зомби какое-то время, но я не был овощем. Я все еще пытался бороться. Записи Фримена следующие, на 24 декабря: “Говард доставляет много хлопот, кричит на миссис Блэк и бросает в нее подушку, ударяя ее по руке и т.д., когда она становится слишком заботливой. Кроме этого, он довольно ленив, но хорошо ест, спит и улыбается”.

Я не помню совсем ничего из тех дней и недель, что последовали за операцией. Казалось, словно туман накрыл меня. Я не помню боли, не помню несчастья, не помню выздоровления. Я был в постели? Заботились обо мне люди? Кроме упоминания о том, что я ударил жену Орвилла, Эвелин, подушкой, никакой информации нет, чтобы помочь мне вспомнить.

Это было началом того, что Фримен называл “эхо-периодом”. Он говорил в своих заметках и своих написаниях, что это было деликатное время после операции, с пациентами необходимо обращаться с большой осторожностью. Он сказал моему отцу и мачехе, что они должны быть очень бережны со мной в этот период. Меня не должны были подвергать стрессу. Не должны были кричать. Меня должны были баловать.

Но 4 января я был уже в офисе Фримена. Пришло время, чтобы он рассказал мне, что произошло. Его запись на этот день гласила: “Я рассказал Говарду, что я сделал с ним сегодня, и он принял это без дрожи”.

Теперь я знал. Но знал ли я на самом деле? С момента операции прошло всего несколько недель. А мне было едва ли не двенадцать лет. Насколько я осознавал происходящее? Насколько мог понимать? Как бы мне хотелось вспомнить.

Записи Фримена продолжались: “Также я обсуждал его деятельность перед его родителями, что вызвало их беспокойство, поскольку Говард всегда проявлял непереносимость к открытым обсуждениям своих дел. Он улыбается немного чаще, и говорит, что не ненавидит Джорджа или его мачеху так сильно, как раньше; он едва ли может это понять сам, поскольку они все еще пристают к нему”.

С самых первых лоботомий, когда Фримен еще сверлил отверстия в черепе пациентов для операции, он отмечал, что его пациенты почти мгновенно перестают интересоваться проблемами, которые раньше их сводили с ума. Проблемы все еще остаются, но им больше не важны. Одна из первых пациенток Фримена впала в истерику, когда ей сказали, за день до операции, что им придется побрить часть ее головы для проведения операции. Ей пришлось быть связанной и седированной. Через несколько дней она уже смеялась над своими лысыми пятнами и считала, что ей было глупо беспокоиться о них.

Похоже, я проявил подобную реакцию. Фримен написал, что я не был ничем обеспокоен. Он сказал, что я казался почти счастливым. “Он говорит, что у него нет времени на ненависть, потому что он практически целый день проводит перед телевизором. Он все еще немного ноет, если переключают на другой канал. Во время игры Rose Bowl он бессознательно прошел между отцом и экраном телевизора и испугался, когда отец закричал на него, после чего извинился. Он кажется более открытым и когда его отец укладывает его в кровать и массирует или легонько похлопывает его, он кажется принимающим это”.

Фримен продолжил говорить, что я ладил с Орвиллом, но не с Эвелин, так что, вероятно, я вернулся к тому, чтобы проводить воскресенья с ними. Он также отметил, что я все еще дразнил собаку и иногда дразнил Кирка. Фримен называл это “остаточным эффектом” от моей “предыдущей деятельности” и говорил, что он посоветовал Лу “немного покричать самой”. Он добавил, что мой отец хотел, чтобы репетитор приходил на несколько часов в день. Фримен сказал, что он не видит в этом никакой проблемы. Он заключил, что “Говард кажется довольно расслабленным; он хорошо спит, хорошо ест и больше не бросает страшные взгляды на свою мачеху”.

Фримен, возможно, пытался убедить самого себя, что я все в порядке. Но ему предстояло убедить в этом своих медицинских коллег.

Через неделю после этого визита к нам с родителями, Фримен приехал за мной на машине. Мы ехали в Сан-Франциско на презентацию в клинику Лэнгли Портера.

По пути мы забрали еще двух молодых пациентов с лоботомией. Я их не знал и раньше не встречал. Ричарду был около шестнадцати лет, а Анн – около четырнадцати.

Я был взволнован тем, что мы куда-то едем. Фримен говорил все время, ни о чем конкретном. Я подумал, что мы идем на какое-то собрание, чтобы рассказать людям о наших операциях. Так как мне всегда нравилось, когда Фримен заставлял меня говорить о себе, я был счастлив идти на встречу.

Фримен записал в своих заметках, что мне казалось интересным только то, что связано с дорожными знаками, длительностью поездки, численностью населения городов, через которые мы проезжали, и картой нашего пути.

Когда мы приехали туда, это было не то, чего я ожидал. Это было большой аудиторий, и она была полна. Сиденья были подняты, наклонены в сторону сцены, почти как операционная, так что все смотрели на нас сверху вниз. Там было много людей.

Мы сидели на стульях на сцене, а Фримен стоял в стороне за кафедрой с заметками. Он немного рассказал о том, что сделал с нами. Он задал каждому из нас несколько вопросов. Он записал, что я отвечал “довольно тихим голосом и был немногословен”.