Чтение онлайн

— Эй, — говорю я Мэдди, — если тебе станет не по себе там, наверху, скажи что-нибудь, хорошо? У Гидеона есть кислород.

Она улыбается и кивает.

— Обязательно. Обещаю. Но я чувствую себя хорошо.

Мы с Миллером возвращаемся в палатку, чтобы засунуть грелки для рук и ног в наши перчатки и ботинки, а затем берем наши рюкзаки. Нам сказали наполнить наши бутылки горячей водой, а не холодной, потому что холодная вода замерзнет. Это не добавляет уверенности.

Пока мы ждем остальную группу, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть, Миллер указывает на забытые созвездия, о которых люди редко вспоминают, — Северного оленя, Электрическую машину — пытаясь отвлечь меня от того, что ждет впереди.

Я толкаю его локтем.

— Для парня, который поступил в колледж только потому, что его дед построил библиотеку, ты, конечно, многое запомнил.

Он смеется, когда Арно приближаются.

— Он пожертвовал деньги только на книжный магазин, знаешь ли. Так что мне пришлось посетить пару занятий.

— Я знаю, — отвечаю я. — Мне просто нравится бросать в тебя дерьмо, чтобы посмотреть, что прилипнет.

Он криво улыбается.

— Мне всегда нравилось наблюдать за твоими стараниями.

— Мы готовы? — спрашивает Гидеон.

Мы все переглядываемся и киваем.

— Мы готовы.

Мы включаем фонарики и отправляемся в путь. На небе миллион звезд, но света недостаточно — все, что я вижу, — это Алекс передо мной и изредка мелькает спина Гидеона впереди.

Тропинка настолько узкая, что нам приходится часами идти шеренгой. Алекс надел наушники. Я слушаю, как ветер хлещет по моей одежде. Миллер, судя по всему, слушает меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он сзади, положив руку в перчатке мне на бедро. — Похоже, ты тяжело дышишь.

Я чувствую эту перчатку через четыре слоя одежды.

— Да, я в порядке.

Однако я не уверена, что это правда. Я вымоталась, а воздух настолько разреженный, что трудно дышать. У меня легкое головокружение, я чувствую себя отупелой и думаю о безумных вещах. Время от времени у меня случаются небольшие галлюцинации или я вспоминаю события из далекого прошлого, как будто они произошли только что.

Миллер заходит на кухню и видит, что я сижу на кухонном столе и ем фруктовое мороженое. Он был таким милым, даже тогда. Неужели это было десять лет назад? Это кажется невозможным.

Во льду расчищена тропинка, и мы, спотыкающиеся и полубессознательные, поднимаемся вверх. На протяжении большей части пути темно, и воздух с каждым шагом кажется все более разреженным.

Я оглядываюсь на Мэдди, и она показывает мне большой палец вверх. Затем я смотрю на Миллера. Я беспокоюсь за него, хотя он не дает мне для этого никаких оснований. Его глаза расфокусированы? Трудно сказать в темноте.

— Ты в порядке? — Кричу я ему.

Он кивает, но это не так обнадеживает, как хотелось бы. А что, если он не в порядке? Он как раз из тех, кто утверждает, что с ним все хорошо, когда это не так. Если бы с Миллером что-то случилось, это уничтожило бы меня так же, как это произошло с Робом.

Как такое возможно? Как я могу заботиться о нем так же сильно, как о мужчине, в которого была безумно влюблена целых два года? Как он может быть мне так же дорог, как мужчина, которого я любила и, более того, за которого планировала выйти замуж?

— У меня каша в голове, — бормочу я про себя, качая головой. Сейчас ничто не имеет смысла. Если бы я позволила себе, то разрыдалась бы и, возможно, проплакала бы весь остаток пути наверх, но я понятия не имею, почему.

Я вижу всего несколько футов перед собой — сугробы с обеих сторон, круг света на спине Алекса, — но на самом деле у меня перед глазами тот последний день в коттедже в Хэмптоне с Миллером.

Утро началось на пляже с ним, Марен и парочкой их друзей, но я почувствовала, что Марен и Миллер больше не хотят, чтобы я оставалась с ними. Я была занозой, но навязываться не любила.

Я вернулась в дом и сидела на кухонном столе с вишневым мороженым, когда он вошел наполнить холодильник.

— Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое?

Я хотела сказать «нет», но в голове было пусто, а во рту пересохло. Он был в одних плавках, и я никогда в жизни не видела ничего более сексуального, чем спина Миллера, когда он повернулся, чтобы открыть дверцу холодильника.

— Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, — ответила я. Пожалуй, это была наименее резкая вещь, которую я когда-либо ему говорила. В тот момент у меня просто не было сил на враждебность.

Он застыл и повернулся ко мне.

— Это неправда.

Я пососала фруктовое мороженое, вытаскивая его изо рта.

— Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Его взгляд опустился к моим губам и мороженому, затем он нахмурился и отвернулся к холодильнику.

— Дело было не в тебе. Речь шла о том парне, которого Маре знает по Колумбийскому университету и который продолжает приставать к тебе.

— Какое это имеет значение? — спросила я.

Он стоял, раздувая ноздри, пока мороженое скользило туда-сюда между моих губ.

— Потому что он на пять лет старше тебя.

— Но почему это имеет значение, Миллер? — спросила я.

Секунду мы просто смотрели друг на друга, а потом он закрыл дверцу холодильника, взял охладитель и ушел.

Я подумала, что он просто вернулся на пляж. Но оказалось, что он совсем покинул нас.

Я переживала, что Марен так расстроилась, но мне самой тоже было грустно, и я не могла сказать этого вслух.

Грустно, а еще… я чувствовала себя виноватой. Почему? Неужели я действительно думала, что Миллера вывел из себя какой-то глупый разговор на кухне? Конечно, нет. В самом начале я наговорила ему куда более ужасных вещей.

Нет, я просто позволила себе поверить, что так оно и было, потому что правда… Боже мой…

Правда заключалась в том, что я хотела, чтобы он ушел, не ради нее. Я хотела, чтобы он ушел, потому что мне была невыносима мысль, что я сама не могу быть с ним.

Я спотыкаюсь, впервые осознав это в полной мере. Да, я догадывалась об этом, но заталкивала эти мысли все дальше и дальше, когда они грозили дать о себе знать.

Я была без ума от него с того момента, как он вошел в мамину столовую, и я бросилась в атаку, как всегда поступала с ужасными бойфрендами моей матери, но по совершенно другим причинам.