Чтение онлайн

И все-таки он выдержал — как Дилси [17] , о котором во всем батальоне, состоявшем из пуэрториканцев, знал лишь сам Цукерман. Боевая подготовка пехотинца — дело серьезное, но восемь недель прошли быстро, почти так же быстро, как последний победоносный год в колледже, когда оставались только зачеты да выпускной семинар по английской литературе. Эти занятия вела Керолайн Бенсон. Ее любимцами были Цукерман и еще два еврея, интеллектуальная элита семинара, собиравшегося в уютном доме руководительницы по средам с трех до шести вечера (поздней осенью и ранней весной — до сумерек, а зимой и до темноты). Десять «семинаристов» рассаживались на стульях в стиле эпохи королевы Анны, расставленных вокруг восточного ковра в гостиной. Множество книг. Камин. Семерым студентам-христианам едва удавалось вставить слово, когда три смуглых еврея, крича и размахивая руками, набрасывались на «Сэра Гавэйна и Зеленого Рыцаря» [18] и друг на друга. Троица была спаяна крепко: они солидарно ушли из еврейской студенческой организации и вместе редактировали литературный журнал, первый в Бассе (с какой гордостью он повторял это!) с конца девятнадцатого века. Мисс Керолайн Бенсон была существом незамужним и (в отличие от его матери) не выглядела вдвое моложе своих лет. Она, как и все ее американские предки, родилась близ Манчестера. Училась в Уэлсли и в Англии. Только где-то к середине второго курса до Цукермана дошли слухи о «Керолайн Бенсон и ее нью-йоркском еврее». Связь с евреем (пусть и нью-йоркским) полностью соответствовала местным традициям, была частью жизненных установок Басса, «демонстрацией толерантности», чем так гордился декан по мужской части. Вещь столь же естественная, как соперничество с футбольной командой университета штата Вермонт. Каждый ежегодный матч с ней ввергал студенческий городок, живущий обычно тихо и размеренно, в состояние частичного помешательства, какое в наши дни можно встретить, да и то не часто, только где-нибудь в неисследованных дебрях Австралии на племенном сборище аборигенов. Один факультетский остроумец, родом из Новой Англии, говорил, что «Керолайн так цацкается с евреями, как будто связь с одним связала ее со всеми остальными». Натан оказался одним из тех, с кем она цацкалась. Ее пристальное внимание нисколько его не смущало. Наоборот: Натан Цукерман из Камдена, невежа-первокурсник, благодарно впитывал знания у Керолайн Бенсон, получившей образование в Англии. Так повелось с самого первого занятия на первом курсе. Она учила его правильному произношению дифтонгов; на рождественских каникулах он безропотно работал над носовыми; к концу учебного года навсегда вычеркнул слово «гей» из своего обиходного словаря. Вернее, она вычеркнула. Это было нетрудно.

«В „Гордости и предубеждении“ [19] , нет „геев“, мистер Цукерман».

Очень рад узнать об этом, просто счастлив. Несмотря на всю свою гордость, даже гордыню, он и виду не подавал, как болезненны для него подобные реплики, резкие и безапелляционные, но, конечно же, не выходящие за рамки общепринятого в колледже тона. Разве что краснел. Он понимал ее руководство как некую данность, а советы принимал к исполнению даже с некоторым восторгом, — так некогда великомученики с благодарностью принимали ниспосланные им казни.

«Я думаю, мне следует научиться лучшему сотрудничеству с другими», — ответил он мисс Бенсон, когда однажды, столкнувшись с ним в коридоре, она спросила, чего это ради он нацепил значок с призывом вступать в еврейскую студенческую организацию. Значок красовался на пуловере с V-образным вырезом; мать находила подобный покрой очень даже «академическим». Мисс Бенсон немедленно дала оценку его идее; он, как всегда, безоговорочно последовал ее совету. Несколько недель кряду Натан копошился в себе, как муравей, решая тривиальные вопросы: есть ли это во мне? важно ли это для меня? хочу ли этого я? Получалось, как в книге «О времени и о реке». Ответы возникали самые неожиданные. А всего-то она ему и сказала: «Не пора ли, Натан, составить более точное представление о том, что ты из себя представляешь?»

В один прекрасный майский день последнего года учебы Керолайн Бенсон пригласила Цукермана (не Остервальда и не Фишбаха, а именно Цукермана — избранный из избранных!) к себе на чай. Стол был накрыт в английском саду, что позади дома. Натан волновался — еще бы! При нем была папка с только что завершенной выпускной работой, — так она велела. В строгом пиджаке и затянутом галстуке он сидел напротив мисс Бенсон в саду среди множества цветов, названий которых не знал; исключение составляли розы. Он пил чай, стараясь делать глотки как можно более мелкими и неслышными, ибо так велят правила хорошего тона и не дай бог опозориться. Вообще-то чай с лимоном ассоциировался для него прежде всего с соплями (пей, мой мальчик, говорила мама, когда простудившегося Натана укладывали в постель). И вот сад, и вот он пьет чай, и жует сухие крекеры с кунжутом (о которых никогда раньше не слыхивал и не пожалел бы, не услышав вовсе), и вслух читает мисс Бенсон свой тридцатистраничный труд «Подавленная истерия: Исследование скрытой тенденции к саморазрушению на материале некоторых романов Вирджинии Вулф [20] ». Трактат изобиловал словами, которые ему нравились и без которых сейчас было не обойтись, но в гостиной отчего камденского дома они прозвучали бы глупо и неуместно: «сарказм», «амбивалентность», «идентификация», «аутентичность». И конечно же, «человеческий» — во всех родах, падежах и числах. Он употреблял это слово чрезвычайно часто, и мисс Бенсон уже указывала ему на это раньше, отмечая на полях: «необязательно», «излишне», «манерно». Но тут Натан проявлял необычное в их отношениях упорство. Для нее, может, и необязательно, но ему-то как без этого обойтись: человеческий характер, человеческие возможности, человеческая ошибка, человеческое горе, человеческая трагедия. Страдание и крушение надежд — вот что лежало в основе всех волновавших его литературных сюжетов, человеческое страдание и человеческое крушение надежд. Он мог говорить на эту тему долго и обстоятельно, что даже удивляло некоторых в молодом студенте — удивляло в основном тех, кто вспоминал о страданиях и крушениях только в зубоврачебном кресле.

Сначала они обсудили его выпускную работу, потом заговорили о будущем. Мисс Бенсон посоветовала ему после армии продолжить литературоведческие штудии в Оксфорде или в Кембридже. А еще полезным и познавательным было бы летнее велосипедное путешествие по Англии, для того, чтобы осмотреть грандиозные соборы этой страны. О, эти грандиозные соборы и замки! Единение было полным. Если они на закате этого прекрасного дня не слились в объятиях (а они не слились), то причиной тому послужили лишь возраст, положение и характер мисс Бенсон. Что до Цукермана, то он бы с удовольствием. Созревшее в нем желание обнимать и пребывать в объятиях было почти непреодолимым.

За двумя жуткими месяцами боевой подготовки пехотинца последовали два таких же: учебный курс военной полиции, Нью-Джерси. Тренировочные занятия в Форт-Венине под испепеляющим солнцем Джорджии плюс практика — стычки с городским сбродом и южными деревенскими дебоширами, всегда более или менее пьяными. Его обучили регулировке «сплошного транспортного потока» (во всяком случае, так это называлось в инструкции), а также приемам рукопашного боя, и теперь при желании он легко мог сломать человеку шею одним ударом дубинки или приклада. Курсант Цукерман был столь же прилежен и усерден, как Цукерман-студент, кандидат на диплом с отличием. Ему не нравилось ни его окружение, ни его сотоварищи, ни «вся система в целом», но он вовсе не хотел кануть где-нибудь в азиатских просторах и поэтому со всей серьезностью относился к занятиям учебно-тренировочного курса. Речь шла о жизни, а жизнь ему не надоела. На военной кафедре в Бассе он, что греха таить, вместе с другими порой потешался над преподавателем и его хитрой наукой. Но одно дело презрительно относиться к солдатским навыкам в Бассе, и совсем другое — коли ты сам солдат и идешь на войну. «КОЛИ! — вопил он. — КОЛИ!» — выплескивая злость, как его учили, и пропарывал штыком мешок с песком; с таким же воодушевлением и без малейшего раздумья он втыкал штык в живот человекообразного манекена, если приказывали. Он быстро ориентировался в человеческих отношениях и легко приспосабливался к условиям — часто нечеловеческим. «Кто вы такие?» — хриплым голосом орал на них сержант Винни Боно, стоя на инструкторском помосте. (До войны он был жокеем; ходил слух, что сержант в одиночку саперной лопаткой положил целый взвод северных корейцев.) «Кто вы, вояки со стальными стоячими членами, кто вы — котята или львы?» — «ЛЬВЫ!» — вопил Цукерман, потому что ему не хотелось умирать ни в Азии, ни где-нибудь в другом месте.

Но был, к несчастью, шанс, что раньше или позже такое все-таки может случиться. На утреннем построении капитан, человек непредсказуемый, разорался, задавая первую (но отнюдь не последнюю за долгий день) головомойку: «Если хотите когда-нибудь вернуться, гребаные джентльхрены, то попусту не трясите на этом долбаном плацу членами, как козы титьками», — и на Цукермана, обычно жизнерадостного после ранней побудки, вдруг нашло видение. Пьяный громила в тупике у сеульского борделя одним ударом распластал его, Натана, по земле. В своем взводе он не дал бы обидчику спуску — вот тебе по загривку, вот тебе под дых, недаром нас учат на манекенах приемам рукопашного боя, — но сейчас в тупике у сеульского борделя лицом в грязи лежал беспомощный человек, и этим человеком был Натан Цукерман, и его безо всяких на то причин собирались прирезать то ли ножом, то ли бритвой. Мешки и манекены — это одно, а реальный мир и живая плоть — совсем другое. Сумеет ли он, скажем, раздробить дубинкой коленную чашечку живому человеку — это ведь тебе не кулаком по носу на школьном дворе? Но если разозлить как следует… Он ведь горяч — отцовские гены! — и самолюбив. Да и смелости не лишен. В детстве не был, кажется, амбалом, а играя в футбол на пустыре, не боялся столкнуться с соперником, никогда не плакал, сбитый с ног игроками, несущимися на его половину поля. Проворный, юркий, крепкий. «Крепкий Нат Цукерман» — так о нем говорили, так он и сам о себе говорил. Он был ловким, он мог выкрутиться, извернуться, отвертеться, пробиться сквозь толпу тринадцатилетних подростков, плотную, как стадо молодых бегемотов, хотя сам больше походил на длинношеего жирафа. Он знал, что прорвется, ему было весело и интересно. Но лишь до тех пор, пока все шло по правилам. Не по правилам крепкий Цукерман играть не желал. Он был левым крайним. Его, устремившегося с мячом к воротам противника, нередко сбивали, и он воспринимал это как должное. Конечно, куда лучше было бы успеть до падения отпасовать — тогда и вкус земли, набившейся в рот, казался слаще, и тяжесть игроков, грохнувшихся на него с разбегу, легче. Но что поделаешь! А вот когда осенним воскресным утром 1947 года какой-то ирландец из команды «Ураган» (Моунт-Холли) напрыгнул с разбега сверху на кучу малу, под которой с мячом лежал Цукерман, и завизжал: «Дави масло из еврейчика!» — Натан, выбравшись из свалки, навсегда покинул поле. Футбольная карьера закончилась. Футбол оказался еще одной игрой, в которую играют не по правилам, борьбой, где каждый сам за себя и победу дозволено добывать любыми средствами, а все трофеи — твои. Цукерман так не умел. Он мог демонстрировать силу для того, чтобы не дать наброситься на себя, мог дать сдачи, если все-таки набросились, но драться просто так, впадая в яростное неистовство от самого процесса драки, не соблюдая никаких правил, — этого он не мог. А то, чего он не мог в Камдене или Бассе, уж наверняка не получится в Азии. Он был хорошим учеником. Он увлеченно овладевал знаниями — и наукой убивать, которой его обучали теперь. Он не хуже других вонзал штык в мешок с песком — точно в то место, где у человека расположены жизненно важные органы. «Так его! — надрывался в мегафон сержант Боно, подбадривая своего любимчика-студента. — Рви ему глотку, кромсай кишки, отрывай яйца коммунистическим ублюдкам!» Полученные навыки должны были превратить его в настоящего бойца, способного постоять и за себя, и за свободный Мир. Но, встретившись лицом к лицу не с манекеном, а с настоящим живым врагом, он (понимал Цукерман) окажется беспомощным, словно вооружен зонтиком от солнца и одет в платье с оборочками.

Итак, похоже на то, что не бывать ему в Кентерберийском соборе, не посещать Уголок Поэтов в Вестминстерском аббатстве [21] не стоять в церкви, где проповедовал Джон Донн [22] , не гулять по Озерному краю [23] или графству Бат, месту действия романа «Убеждение [24] » (любимого романа мисс Бенсон), не ходить в Театр Аббатства [25] , не плавать по реке Лиффей [26] , не получать степень доктора литературы ни в Оксфорде, ни в Кембридже, не жить в уютном доме с камином и множеством книг, не видать никогда больше ни мисс Бенсон, ни ее сада, ни Фишбаха с Остервальдом, и, что всего хуже, никто никогда больше не увидит его.

Это ли не причина для слез? Именно до них чуть не дошло дело после телефонного разговора с родителями, по-обычному наигранно беспечного. Повесив трубку под заезженные звуки музыкального автомата, блажившего из близлежащей забегаловки, — «Наш любимый цвет такой: красный, белый, голубой», — он вдруг понял, что в свои двадцать с лишним полон страхами так же, как в какие-нибудь четыре года. Оставили спать в комнате одного, выключили свет. Где теплые мамины руки, где колючая отцовская щека?

Беседа с Шерон, оркестрованная в духе той же напускной бравады, аукнулась ничуть не лучше. Он неплохо держался, пока плакала она, бодрился и подбадривал. Но когда уступил место в будке следующему солдату из длинной очереди и побрел туда, откуда неслось про любимый красно-бело-голубой, сил едва хватило на то, чтобы не зареветь в голос. Что за жуткая несправедливость, что за безжалостная судьба! Не видать ему Шерон. Никогда больше не видать ему Шерон! Никогда больше никакой Шерон ему не видать!! Ничто не могло сравниться для юного Цукермана с потерей Шерон Щацки. Как же без нее? Как же он без нее, если одна мысль том, что не видать ему больше Шерон Щацки, заставляет до скрипа сжать зубы и до боли прижать кулак к губам, не то завоешь на луну, как пес?

Семнадцатилетняя Шерон была дочерью Эла Щацки, «короля зипперов». «Принцесса застежек-молний» не так давно переехала с родителями в Кантри-Клаб-Хилс — район на окраине Камдена, безлиственный и плоский, как пустоши Дакоты. Однако престижный, застроенный домами в стиле ранчо, в одном из которых жили сами Цукерманы. Натан впервые увидел ее в июле, недели за четыре до окончания колледжа и призыва в армию. Еще раньше мать описала ему новую соседку — «прелестную юную особу», а отец заметил, что Шерон «очень и очень мила». Действительность превзошла ожидания. В тот вечер Натану явилась ни дать ни взять амазонка — зеленоглазая, рыжая, короткие шорты в облипочку. Фигурка что надо. Стоит в дверях, жмется к маме и папе — Элу и Минне. Родители, и те и эти, в паузах светской беседы общались с ней, как с невинным младенцем, словно стараясь указать выпускнику Басса на неуместность слишком пристального осмотра вполне зрелых бедер и круглой попки. Форма одежды, наоборот, разглядыванию способствовала. Миссис Щацки как раз в этот день ездила с Шерон в Филадельфию — обновить девичий гардероб перед поступлением в колледж. «Мама, ну пожалуйста», — вспыхнула дочка, когда мать принялась расписывать, как на той сидят обновки: «прелестно». Эл добавил (с гордостью), что у мисс Щацки теперь больше пар обуви, чем у него — трусов. «Папа!» — в отчаянии зажмурилась она. Ресницы длинные, густые. Старший Цукерман сказал: если у Шерон есть вопросы о порядках в колледже, Натан ей все расскажет; он, кстати, редактирует в Бассе ученическую газету. Имелся в виду литературный журнал, совсем иное дело, но Натан потихоньку привык к путанице, царящей в голове отца на предмет сыновних достижений и успехов. В последнее время юный Цукерман стал вообще намного терпимее к родительской речевой небрежности и интеллектуальной узости. Еще год назад он приходил в настоящее бешенство оттого, что мать не знала и знать не хотела о существовании метонимии (или в каком веке жил Драйден [27] ), а теперь его это, в общем-то, не волновало. Он бросил попытки растолковать отцу суть соотношений между предикатом и субъектом в силлогизме; и впрямь, что сапожнику до положения среднего термина в посылках? Разумеется, это было проявлением великодушия к родителям, которым поверхностность знаний и нетренированность мышления нисколько не мешали его любить (по-своему). А еще, если уж говорить правду, за последние четыре года он стал в большей степени студентом мисс Бенсон, чем сыном Цукерманов. Одним словом, в тот вечер внешне он был сама доброжелательность, хотя кое от чего Натана коробило. Он ответил на вопросы родителей Шерон о «жизни в колледже» без тени сарказма или снобизма (по крайней мере, так ему казалось) и пытался (безуспешно) не пялиться на отчетливо обрисованную тугим вязаным джемпером грудь их дочери. А соблазнительная попка под тонкой талией, плавное движение бедер туда-сюда при каждом шаге, исполненном кошачьей грации, по мягкому ковру!.. Ну какое, в конце-то концов, дело интеллектуалу-выпускнику (английский язык и литература), буквально на днях пившему чай у самой Керолайн Бенсон (сухие крекеры с кунжутом), до малолетней избалованной представительницы среднего класса, дочери короля зипперов?

Когда он окончил курсы военной полиции (как и в Бассе — третьим в списке по успеваемости), Шерон уже училась в колледже Джулиан-Юниор около Провинса. Ежевечерне она отсылала ему письма на листках розового цвета с монограммой и зубчиками по краям — набор этой изящной бумаги по-соседски подарила «прелестной молодой особе» Цукерман-мама перед отъездом мисс Щацки на учебу. Воодушевляющие письма: «мой самый-самый дорогой во время игры в теннис в гимнастическом зале я думаю только о том как встав на четвереньки приближаюсь к твоему члену а потом прижимаюсь к нему лицом мне нравится когда твой член на моем лице когда я чувствую его щекой губами языком носом глазами ушами когда твой великолепный член целиком в моих волосах…» И так далее. Его наука не прошла впустую. В комнате общежития неподалеку от Провинса одинокая молодая студентка повторяла слова, которыми он научил ее подогревать любовную игру; теперь они силой обстоятельств перешли в телефонные разговоры и письма: «всякий раз когда мяч перелетает через сетку мне кажется что не мяч приближается ко мне а твой великолепный член…» Это уж, признаемся, чуточку чересчур. Шерон оказалась в целом способной ученицей, но, как нередко случается с начинающими, допускала кое-какие стилистические промахи, особенно в эпистолярном жанре, требующем от нее, видимо, слишком больших творческих усилий. Чуткого к слову Цукермана (школа мисс Бенсон как-никак) особенно смущали никуда не годные сравнения. Мяч, как член… Это не возбуждает. Неточно и излишне скабрезно, что ли. Отсылает скорее к изготовленным на ротаторе порнушкам для вахтенных, которые Шерман привозил со своей базы, чем к мистеру Лоуренсу [28] . А «мой вход» и «твой член» с устойчивыми эпитетами «жаркий» и «великолепный»?! Не слишком ли манерно? Не сентиментально ли отчасти? Впрочем, простительно: он и сам в колледже злоупотреблял прилагательным «человеческий», на что мисс Бенсон не уставала указывать. Но чем вызвано (продолжал размышлять Цукерман) абсолютное отсутствие запятых, точек и заглавных букв, полнейшее пренебрежение к синтаксису в письмах, полных самых рискованных слов и выражений? То ли это подсознательный протест против всяких правил и законов вообще, то ли отказ от каких-либо ограничений и условностей в одной только сексуальной области жизни, то ли самый простой способ имитировать на бумаге неудержимый поток любвеобильного сознания? Тут было о чем подумать читателю и почитателю «Миссис Деллоуэй» [29] и «Госпожи Бовари» [30] , неравнодушному также к «Послам» [31] и читаному-перечитаному Томасу Вулфу.