Чтение онлайн

По приезде она узнала, что горстка коммунистов попыталась устроить манифестацию перед домом 21, и ее буквально прогнали сотрудники бутика. Хорошо, что она вернулась так быстро.

Полиция, которая так грубо ошиблась, объявила тогда, что она арестовала вора, некоего Спаду, красивого парня в стиле Тарзана, обладающего искусством хорошо лазать. Как писали газеты, Спада рассказал настоящий любовный роман и описал свою грусть при виде того, как развлекаются богатые люди. Он утверждал, что ему нужны деньги, чтобы жениться, и его патетический рассказ, по-видимому, растрогал романтичную полицию. Моя секретарша ходила опознать мои драгоценности и вернулась в полном ужасе. Этому Тарзану предложили кресло, во время допроса любезно протягивали стаканчик или сигарету и справлялись, хорошо ли он себя чувствует. Все драгоценные изделия разломаны, камни собраны в одну сторону, жемчужины сняты с нитей и, перемешанные, лежали в шляпе. Тарзана посадили в тюрьму, он таинственным образом бежал, но его снова поймала итальянская полиция.

Один парижский журналист, обычно занимавшийся модой, а иногда скандалами, американский юморист Людвиг Бемелман, прозвал его Портняжным Франкенштейном и написал после побега Спады статью в газете «Комба», которая завершалась словами: «Да здравствует Спада!».

Так закончилась эта история, подобно басне Эзопа, переведенной Арсеном Люпеном [181] , но в ней заключена мораль. В Италии говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

Большинство драгоценных украшений так никогда и не нашлись, но броши с английской короной, шотландским чертополохом и ирландской розой с тех пор лежат у меня в Париже на туалетном столике.

Через месяц после этой невероятной истории я привезла в Голливуд полную коллекцию своих платьев. Мне предстояла презентация их в «Беверли-Хиллз отеле», на благотворительной акции в пользу больницы Джона Трейси для слепых и глухонемых детей. Это для нас новшество – выставить в Голливуде новую коллекцию, изготовленную во Франции. Голливуд я знала очень плохо, была там всего раз, и то проездом, но слышала о его экстравагантности, сумасшедших праздниках, удивительных домах и цветниках с орхидеями. Не я ли делала платья для Глории Свенсон [182] в рекламе фильма «Бульвар Сансет»? Не читала ли я прекрасные описания, почти не преувеличенные, Ивлина Во в его романе «Незабвенная»?

Не там ли, в Голливуде, быстротечные браки и молниеносные разводы, крах знаменитостей, неизбежный в этой стране иллюзий?

Голливуд, который я открыла на этот раз, был совсем другой. Меня принимали простые, очаровательные хозяйки. Звезды, журналисты, музыканты жили в домах, полных книг, украшенных картинами, окруженных цветущими клумбами, с замечательными бассейнами. Я там много готовила. Гриль, позволяющий гостям зажаривать куски мяса и омаров по своему вкусу, – очень приятное изобретение. Теперь кухня становится развлечением. Невидимые слуги оставляют вам вычищенную кухню, готовую к функционированию, холодильники, полные продуктов. Так я и представляла себе частную жизнь Голливуда. На самом деле живущие там люди много работают. Вставая на заре, многие звезды проводят время в мрачных студиях, где очень жарко или ужасно холодно и надо постоянно поправлять макияж, повторяют одни и те же фразы и жесты, теряют время в бесконечных ожиданиях.

Скучный день заканчивается, и начинается ночной труд: изумительно одетые, сияющие, звезды показываются на публике. Под тягостным светом прожекторов им необходимо выглядеть молодыми и красивыми, даже если вы изнурены строгим режимом, а на следующий день, рано утром, снова идти на студию. Там важна роль режиссера фильма, он должен обладать достаточным запасом энергии, чтобы создавать и поддерживать соответствующую атмосферу. Но и он порой устает, тогда в студии воцаряется атмосфера, наполненная пылью, аксессуарами и электрическими приборами.

И неудивительно, что звезда не желает никого допускать в свою личную жизнь. Вот почему Грета Гарбо предпочла одиночество и решила время от времени становиться обычным человеком. Без сомнения, самую яркую звезду этого блестящего небесного свода, ее можно сравнить лишь с Элеонорой Дузе [183] , которая тоже сумела сохранить нетронутой свою личность и никому не позволяла проникать в свою жизнь.

Однажды она пришла ко мне на коктейль, устроенный в саду моего парижского дома. Присутствовали триста гостей, среди них – самые красивые женщины Парижа в роскошных туалетах, и все же Грета оставалась единственной. Она все время не отходила от лестницы, одетая просто, в темно-синем платье, почти не перемещалась, в руке держала полный стакан розовой водки – в тот вечер я подавала ее впервые, затем она вошла в моду. Грета была столь прекрасна, сдержанна и в то же время так привлекательна, что все мои гости, как ни были они избалованы, сосредоточились вокруг нее, как пчелы вокруг своей королевы. В некоторых случаях, правда очень редких, Грета бывала веселой, забавной, но об этом мало кто знал. На самом деле она была застенчива, много страдала от рекламы. Однажды на Вандомской площади в мой кабинет вошла продавщица и попросила разрешения пустить «даму Гарбо» посмотреть мою коллекцию. Сразу поняв, о ком речь, я попросила ее подняться ко мне. Грета скромно села в уголок и призналась, что никогда раньше не присутствовала на презентации. Она очень заинтересовалась и заказала – это так на нее похоже – пальто-дождевик!

Презентация, которую я провела в Голливуде, – впрочем, платья тогда потерялись, но их вовремя нашли, – стала триумфом. На страницах «Лос-Анджелес Миррор» писали: «Да здравствует Франция!»; одна женщина заявила: «Никогда не видела ничего прекраснее – сожгу свои платья!» Голливуд, несомненно, показал себя с благородной стороны – полным энтузиазма, желания не отставать от моды. Но я не могу не вспомнить свое ощущение заката, потери ритма и темпа. Европейские фильмы снимали в качестве главных героев простых людей с улицы, и это начало раскачивать основы Голливуда. Кстати, сама я привезла плохие новости Джоан Кроуфорд: рекомендовала ей не носить больше высоких плеч и отказаться от блесток – она только что купила за тысячу двести долларов платье, вышитое блестками. Много говорили о Рите Хейворт [184] , и как о звезде, и как о принцессе [185] , хотя казалось, что у нее никогда не было денег ни на платья, ни на что-либо другое. Я вспоминаю пасхальный завтрак, который устроили Рита и ее муж на вилле на Ривьере. Я ожидала встретить толпу обычных гостей, но, к огромному моему удовольствию, состоялся семейный завтрак. На ней было хлопковое розовое платье, и Али-хан [186] очень долго объяснял мне, как изобрел кресло для отдыха. Мы провели много времени, разыскивая в кустах пасхальные яйца для дочери Орсона Уэллса, в четыре года поразительно похожей на отца.

А затем я вернулась в свою мастерскую в Париже. Она состояла из трех маленьких комнаток с довольно низкими потолками и небольшими окнами – абсурдное место для работы. Помещения на Вандомской площади были просторными, но только эти комнатки удалось преобразовать в мастерскую, потому что на этом же этаже хранились ткани в тяжелых рулонах, которые трудно было спускать и поднимать. Поэтому почти всю свою работу я проделывала в полутемном помещении или при свете ламп. Зато эти комнатки располагались непосредственно над бутиком и представляли собой замечательный пост для наблюдения. Каждую свободную минуту я подходила к окну, откуда видела и слышала все, что творилось на Вандомской площади. Я была в курсе всех сплетен, следила за тем, как перед бутиком делали бесчисленные фотографии. Иногда целая семья выстраивалась у витрины, а то и бродяга без копейки в кармане толкал дверь и в восторге считал себя миллионером под знаком Скиапарелли. А я чувствовала себя суперконсьержкой, консьержкой с Вандомской площади, потому что ничто, происходившее в этом почтенном месте, не ускользало от моего взгляда! Сидя посреди твидов, искусственных цветов и шелков, вышивок и поддельных драгоценностей, я созерцала сцену, где странные актеры бессознательно играли свою роль в «Новостях».

Сотрудники Дома моды Скиапарелли на празднике Св. Катерины, покровительницы портных. В центре – ассистент Эльзы Скиапарелли, будущий великий кутюрье Юбер де Живанши, Париж, 1949. (Из личной коллекции Александра Васильева)

Я видела Барбару Хаттон [187] , которой не разрешили войти в «Ритц», потому что на ней были теннисные шорты; Эву Перон [188] , приехавшую прямо с самолета в огромной шляпе как ореол. Для ее приветствия привезли в грузовиках детей из аргентинской колонии в Париже, которые размахивали флагами и пели патриотические гимны, а для нее принесли фантастическое количество белых цветов. Несмотря на свою политическую карьеру, Эвита обожала драгоценные украшения и туалеты, но не пошла выбирать сама, а приказала принести.

Я была приглашена к ней, но не пошла. Некоторым кутюрье и ювелирам предписали быть в определенный день и час. Примерщицы, манекенщицы одевались, а специально назначенная продавщица нетерпеливо стояла в уголке с блокнотом и карандашом. В воздухе клубилась возможность огромных, миллионных заказов – ведь все латиноамериканцы сказочно богаты!

Беттина Грациани в костюме от Скиапарелли, Париж, 1950. Фото Ирвинга Пенна

Сидя в кресле, сеньора Перон приготовилась смотреть и, может быть, покупать, но в этот момент священник в черной сутане, который всегда ее сопровождал, что-то прошептал ей на ухо. Никто не понял, что он ей сказал, но Эва немедленно встала, попрощалась с присутствующими и покинула комнату. Интересно, был ли с ней священник, когда некоторое время спустя она появилась в Риме на террасе Квиринала и приветствовала восторженную толпу. Какой-то неизвестный поклонник выкрикнул из толпы:

– О, прекрасная шлюха!

Она тигрицей повернулась к генералу Грациани, который стоял рядом с ней:

– Но, генерал…

– Спокойно! – сказал он. – Меня называли генералом с двадцати пяти лет, и я никогда на это не жаловался.

Из своего окна я наблюдала приезд Чарли Чаплина. «Юманите» посоветовала своим читателям пойти его приветствовать, и девять человек из десяти были мужчины! Моя самая давняя продавщица Мишель, увидев это, воскликнула: «Вот, Франция за работой!»

У Чарли были сложности с Америкой, и потому такой прием был весьма удивителен. Его приняли как королевскую персону. В день его приезда президент Ориоль [189] пригласил его на завтрак в Елисейский дворец, а на следующий день в его честь устроили что-то вроде гала-концерта в «Комеди Франсез». Его сопровождали, как короля, до президентской ложи шесть лакеев, одетых с ног до головы в белое и в лодочках с пряжкой, они несли серебряные подсвечники. Позднее в тот же вечер в его честь давали прием в роскошном особняке «Ламбер» [190] , где просторные галереи украшены фресками Лебрена [191] .