Чтение онлайн

— Конечно же, я знаю, что у меня есть левая рука, — отвечаю я, обескураженная нелепым вопросом.

Но потом я обдумываю этот нелепый вопрос. Где моя левая рука? Понятия не имею. О господи, где моя левая рука? А как насчет левой ноги? Ее тоже нет. Я шевелю пальцами правой ноги. Пытаюсь послать такой же приказ левой ноге, но мой мозг возвращает его с пометкой «Извините, такого адреса не существует».

— Боб, я знаю, что у меня есть левая рука, но не представляю, где она.

Я в больнице уже почти две недели. Меня перевели из реанимации в отделение неврологии, где я в последние пару дней работаю любимой морской свинкой доктора Квона. Он хочет побольше узнать о синдроме игнорирования, прежде чем меня отправят на реабилитацию. Доктор Квон говорит, что это состояние не так уж изучено, и эта новость кажется мне более чем удручающей. Но может быть, он откроет на моем примере что-нибудь такое, что продвинет клиническое понимание синдрома игнорирования вперед. И может быть, это мне поможет. Я рада сотрудничеству, потому что изучение моего состояния подразумевает только вопросы, головоломки, ручку и бумагу, а не уколы, анализы крови и томограммы мозга. И все это занимает довольно много времени, которое иначе мне было бы нечем заполнить, кроме навязчивого беспокойства по поводу работы, тоски по Бобу и детям и разглядывания люминесцентной лампы и облупившейся краски на потолке. Так что мы с доктором Квоном проводим время с пользой и удовольствием.

Отвечая на вопросы и решая головоломки, я стараюсь работать с доктором Квоном совместно; как ни странно, я нахожу это увлекательным по сравнению с безнадежным страхом, что я больше никогда не замечу ничего слева от меня и не научусь этим пользоваться. Я даже не осознаю, что что-то проигнорировала, пока доктор Квон или кто-нибудь из моих терапевтов или медсестер не скажет мне, что я пропустила. А когда я понимаю, как много всего для меня не существует, то вместо того, чтобы заливаться слезами или стенать «О, как это ужасно, это поистине чудовищно», я выдавливаю из себя самую позитивную мысль, какую только могу придумать. Обычно это что-то вроде «вау!». Чувствую я себя при этом так, будто мэр Думсвилля предлагает мне ключи от города, но я изо всех сил стараюсь даже не заглядывать за городские ворота.

Кроме того, мне очень нравятся тесты с рисунками. Кажется, прошел миллион лет с тех пор, когда я повсюду таскала с собой блокнот для рисования. В колледже я специализировалась по экономике, но набрала почти столько же курсов по графическому дизайну, живописи и искусствоведению. Я пытаюсь вспомнить, где на моем захламленном чердаке сложены альбомы, но не могу их найти. Возможно, они где-то слева. Надеюсь, я их не повыбрасывала.

Доктор Квон просит меня нарисовать цветок, часы, дом, лицо.

— У вас очень красиво получается, — говорит он.

— Спасибо.

— Вы нарисовали все лицо?

— Да.

Я смотрю на свой рисунок с гордостью и любовью: я нарисовала Люси. Пока я восхищаюсь ее милым личиком, в мою голову закрадывается сомнение.

— Разве нет?

— Нет. Сколько глаз обычно у людей?

— Два.

— Вы нарисовали два?

Я смотрю на портрет Люси.

— По-моему, да.

Доктор Квон щелкает ручкой и что-то пишет. Он пишет что-то нехорошее про мой портрет Люсены-Гусены, а никто не имеет права этого делать. Я пододвигаю лист бумаги к нему:

— Теперь вы нарисуйте лицо.

Он в секунду рисует простой смайлик.

— Вы нарисовали все лицо? — спрашиваю я.

— Да.

Я как можно сочувственнее щелкаю ручкой высоко в воздухе, а потом будто бы делаю записи на невидимом планшете.

— Что вы пишете, доктор Никерсон? — спрашивает Квон, изображая глубочайшую заинтересованность.

— Разве у людей нет ушей, бровей, волос? Боюсь, вы в очень тяжелом, хотя и любопытном состоянии, доктор.

Он смеется и добавляет посередине линии рта высунутый язык.

— Верно, верно. Обычно нашему мозгу не нужны все подробности, чтобы достроить целое. Вот, например, слепое пятно. У всех нас есть слепое пятно там, где зрительный нерв выходит из сетчатки, но обычно мы не видим пустого пространства в поле зрения, потому что наш мозг достраивает картину, — говорит доктор Квон. — Возможно, вы делаете именно это. Вы опираетесь только на правую половину, достраивая целое, и ваш мозг бессознательно заполняет пустоты. Замечательное наблюдение. Поистине поразительно.

Мне приятны его внимание и лесть, но я знаю: то, что восхищает высоколобого доктора, наверняка покажется жутким и странным миру за пределами этой палаты. Я хочу нарисовать оба глаза Люси. Я хочу обнять Чарли обеими руками, поцеловать обе пяточки Линуса и увидеть Боба целиком. И я недалеко уйду, если буду читать только правую сторону экселевской таблицы. Мне нужно, чтобы мой мозг снова научился видеть то, что слева, где бы это лево ни находилось, и перестал так много домысливать. От домыслов одни только неприятности.

Сегодня на обед курица с рисом и яблочный сок. Курице не хватает соли, рису — соевого соуса, а яблочному соку не повредила бы хорошая доза водки. Но у меня, судя по всему, повышенное давление, так что соль и алкоголь мне запретили. Я съедаю и выпиваю всю преснятину, которую мне приносят. Мне нужно восстанавливать силы. Завтра я переезжаю в реабилитационный центр, и, по слухам, там будет уйма работы. Дождаться не могу. Пусть мне и нравится доктор Квон, но морская свинка хочет покинуть клетку навсегда.

Доктор Квон входит, чтобы проверить меня перед обходом.

— Как ваш обед? — спрашивает он.

— Хорошо.

— Вы резали курицу ножом?

— Нет, ребром вилки.

Щелк. Он записывает эту потрясающе интересную информацию.

— Вы все съели?

— Угу.

— Вы наелись?

Я пожимаю плечами: я не наелась, но добавки не хочу.

— А что, если бы я вам сказал, что на вашей тарелке лежит шоколадный батончик? — с улыбкой спрашивает доктор Квон.

Должна признать, попытка хороша. Шоколад — правильная приманка. Но меня не нужно подкупать, я и так хорошо мотивирована. Никак нельзя сказать, будто я не стараюсь увидеть то, что видит он.

— Я его не вижу.

Может быть, получится его нащупать. Я провожу ладонью по чистой белой тарелке. Там ничего нет: ни рисинки, ни дольки шоколада.

— Попробуйте повернуть голову налево.

Я смотрю на тарелку.

— Я не знаю, как это сделать. Не знаю, как попасть туда, куда вы меня посылаете. Я не могу ни посмотреть туда, ни повернуться. Это как если бы вы попросили меня повернуться и посмотреть на середину спины. Я верю, что она существует, но понятия не имею, как ее увидеть.