Чтение онлайн

Господи, похоже, мы не видели этот камин уже года три. Неужели это и правда было так давно? Кажется, будто каждый раз, как мы планируем поехать в Вермонт, миллионы мелких поводов и предлогов устраивают заговор, чтобы помешать нам загрузить машину и отправиться на север: работа, командировка, беременность, субботние тренировки по карате у Чарли зимой, детский бейсбол весной, отиты у Люси, мы слишком заняты, мы слишком устали… А теперь еще и это.

Я стискиваю зубы и решаю, что буду есть, пить и веселиться с Бобом перед нашим камином после долгого дня катания на лыжах уже этой зимой. Без всяких поводов и предлогов. Бубнильщик начинает зачитывать новый список дел: «Тебе нужно выздороветь, тебе нужно выбраться отсюда, вернуться домой, вернуться на работу, съездить в Вермонт, выздороветь, выбраться отсюда, вернуться домой, вернуться на работу…»

Почти загипнотизированная этим внутренним монологом, я все четче слышу другой голос — тихий шепот, искренний и перепуганный. Я узнаю его: это мой собственный голос, снова и снова повторяющий мучительный вопрос, на который я отказываюсь отвечать с тех пор, как смотрела «Эллен», с тех пор, как увиделась с Ричардом и Джессикой.

«Что, если я никогда не выздоровею?»

Я прошу маму рассказать о путешествии в торговый центр, надеясь, что ее болтовня заглушит этот голос. Мать с удовольствием пускается в описание своего выхода в свет.

«Что, если я никогда не выздоровею?»

Этот шепот удивительно трудно игнорировать.

— Мама! — вопит Люси, вбегая впереди всех.

— Подойди на эту сторону, — говорит моя мать.

— Иди сюда, — говорю я, похлопывая по кровати рядом с собой.

Люси перелезает через бортик кровати и забирается мне на колени. На ней зимняя куртка поверх ночной рубашки с Русалочкой, кеды, пятки которых светятся при каждом шаге, и розовая флисовая шапка. Я крепко обнимаю Люси, и она так же обнимает меня, обвив ручонками мою шею и спрятав лицо на моей груди. Я выдыхаю блаженное «мм!» — я так делаю, когда чувствую запах пекущегося хлеба или только что слопала изрядный кусок шоколада. Объятие дочери так же восхитительно. Затем Люси отодвигается от моего лица, всего на пару дюймов, и внимательно разглядывает меня. Ее глаза загораются.

— Мы одинаковые, мама! — она в восторге от моей розовой лыжной шапки, как и предсказывала моя мать.

— Мы такие модные, — поддакиваю я.

— Привет, детка, — говорит Боб.

По одному входят остальные. Они все в шапках: на Бобе — красная бейсболка «Ред Сокс», на Чарли — темно-синяя ушанка-шлем, на Линусе, спящем в автокресле, — вязаная облегающая шапочка, а на моей матери, конечно же, — творение Безумного Шляпника. Какая прекрасная идея! Теперь дети не обратят особого внимания на мою голову. Я посылаю Бобу благодарную улыбку.

— А где все твои волосы? — спрашивает Люси, озадаченная и расстроенная.

Вот тебе и теория.

— Мне пришлось сделать совсем короткую стрижку, — отвечаю я.

— А почему?

— Потому что волосы были слишком длинные.

— А-а. Но мне нравилось, что они слишком длинные.

— Мне тоже. Они отрастут снова, — заверяю я.

Хотелось бы мне знать, когда левая сторона «отрастет снова». А еще мне бы хотелось такой же уверенности.

— Ты теперь тут живешь? — спрашивает Люси, все так же озадаченно и расстроенно.

— Нет, солнышко, я живу дома со всеми вами. А тут я просто останусь на некоторое время для специальной программы, чтобы научиться некоторым новым вещам. Это как школа.

— Потому что ты стукнулась головой в машине?

Я смотрю на Боба, не зная, какими подробностями он поделился с ними. Боб кивает.

— Да. Ой, а кто тебе так красиво накрасил ногти?

— Эбби, — говорит она, теперь восхищаясь своими розовыми пальчиками. — И на ногах тоже накрасила. Хочешь посмотреть?

— Конечно.

Люси начинает развязывать шнурки, а я смотрю на Чарли, готовясь к более изощренному перекрестному допросу, который наверняка сейчас последует. В норме сын моментально увидел бы зияющие дыры в моих ответах а-ля политический кандидат на поверхностные вопросы Люси и вцепился бы в них зубами и когтями. Он бы в клочья разорвал неубедительную историю о короткой стрижке, как голодный питбуль — сочный кусок мяса. Но вместо этого Чарли стоит перед Бобом, уставившись в пол. Он не хочет смотреть на меня.

— Ау, Чарли, — говорю я.

— Привет, мам, — отвечает он, обхватывая себя скрещенными руками и по-прежнему глядя вниз.

— Как в школе?

— Хорошо.

— Что нового?

— Ничего.

— Подойди поближе, — говорю я, протягивая руку, чтобы обнять его.

Чарли продвигается вперед на два шажочка и останавливается на расстоянии, которое с трудом можно назвать «поближе». Я притягиваю его к себе и, поскольку он все еще смотрит вниз, целую его в макушку синей шапки.

— Чарли, посмотри на меня.

Он делает, что сказано. Глаза у Чарли круглые и невинные, встревоженные и вызывающие, обрамленные густыми черными ресницами. Как несправедливо, что Люси не досталось таких ресниц.

— Радость моя, мама в порядке. Не волнуйся, хорошо?

Он моргает, но встревоженный вызов в его взгляде не уменьшается ни на йоту. Я продаю ложь, а он ее не покупает. Какой-то эксперт по детям однажды сказал, или я где-то прочла, что родители никогда не должны лгать своим детям. В жизни не слышала ничего более абсурдного. У этого так называемого эксперта явно нет дотошного ребенка вроде Чарли. Если вдуматься, наверняка у этого «эксперта» вообще нет детей. Бывают дни, когда мне приходится хитрить, сочинять и нагло врать дюжину раз до завтрака. «Что такое „оружие массового уничтожения“? О чем вы с папой ссоритесь? Откуда появляются дети? Что это такое (показывая тампон)?» Правда зачастую слишком страшна, слишком сложна, слишком… да просто слишком взрослая для детей.

И зачастую ложь — лучший воспитательный метод, какой у меня имеется. У меня есть глаза на затылке. Твое лицо таким и останется. Больно не будет. Человек-паук любит брокколи. Вот это (брызгалка с водой) убьет всех монстров в твоем шкафу. Моментально.

И потом, есть ведь еще всяческая белая ложь, которая поддерживает и защищает то, что дети считают чудесным и волшебным: Санта-Клаус, пасхальный кролик, зубная фея, диснеевские принцессы, Гарри Поттер. Я не хочу иметь ничего общего с родителями, которые рассказывают семилетнему ребенку, что всего этого не существует.

Но ведь на самом деле нет никакого Санта-Клауса и никаких волшебников, монетки за выпавшие молочные зубы дают родители, а волшебная пыльца с крылышек фей — это купленные в магазине блестки. В нашем мире есть люди, которые ненавидят американцев и в эту самую минуту замышляют убить нас всех, а этот тампон я вставляю себе во влагалище, когда у меня менструации, чтобы он впитывал кровь. Холодная и жесткая правда для детей должна быть завернута в теплое, мягкое, шелковистое одеяло лжи. Или в нашем случае — в кричаще-розовую флисовую лыжную шапочку.