Чтение онлайн

Что я делаю? Это может оказаться действительно безрассудным решением, по-настоящему плохим. По мере того как мы приближаемся к вершине — не главной вершине, а произвольно выбранному концу «Ковра-самолета», видимому из закутка, где я так безопасно и спокойно сидела на базе, прежде чем пошла разведать, что вокруг, — тревожная болтовня в моей голове становится все громче и напористей, превращаясь в полномасштабную панику.

Я передумала. Я не хочу, не хочу кататься на сноуборде. Я хочу вернуться в свой закуток и поработать над головоломками. Я хочу очутиться у подножия склона. Но мы теперь на самом верху подъемника, а вниз ковер-самолет не летит. И, в отличие от детей, которые застывают и нервничают по собственным оправданным или иррациональным причинам, я не могу бросить свой сноуборд и пройти не такое уж большое расстояние до подножия. Мои ходунки остались там, в здании САИНА, и я не могу вообразить, что Майк согласится помочь мне спуститься с горы пешком, без единой попытки честно прокатиться на сноуборде.

Майк оттаскивает меня в сторону, так что я не устраиваю кучу малу на вершине подъемника. Затем он разворачивается ко мне лицом и кладет руки по бокам от моих на рукоять моего сноуборда.

— Готова? — спрашивает он, восторженно сверкая зубами.

— Нет, — отвечаю я, стискивая свои, чтобы не разреветься.

— Да готова, конечно. Давайте начнем с небольшого скольжения вперед.

Он отклоняется назад, и мы скользим. Нравится мне это или нет (решительно нет), я собираюсь кататься на сноуборде.

— Отлично, Сара! Как ощущения?

Как ощущения? Как будто восторг и ужас кувыркаются в моей грудной клетке, словно одежда в сушилке. Каждую секунду меня переполняет то одно, то другое.

— Не знаю.

— Давайте попробуем повороты. Помните: писать в лесу — налево, приседать над унитазом — направо. Вперед и на носки, назад и на пятки. Давайте сначала попробуем вперед.

Я толкаю бедра вперед, и мы начинаем поворачивать налево. И это кажется ужасно неправильным. Я выпрямляю колени, поднимаю бедра над голенями и встаю прямо, совершенно теряя контроль над весом. Но потом я чувствую, что Майк исправляет ситуацию за меня и не даст мне упасть.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Мне не нравится поворачивать налево. Я не вижу, куда еду, пока туда не приеду, и меня это пугает.

— Не волнуйтесь, я присматриваю за тем, куда мы едем. Обещаю, что мы ни в кого и ни во что не врежемся, хорошо?

— Я не хочу поворачивать влево.

— Ладно. Давайте немного проедем, и когда будете готовы, надавите на пятки и повернем направо.

Он откидывается, держась за рукоять, и мы начинаем вместе скользить по склону. Через несколько секунд я давлю на пятки, приседая над воображаемым унитазом, и мы поворачиваем направо. Я возвращаю бедра в среднее положение, и мы скользим вперед. Я решаю повторить все еще раз. «Присесть, пятки, середина, вперед. Присесть, пятки, середина, вперед».

— Отлично, Сара, вы едете на сноуборде!

Правда, что ли? Я чуть уменьшаю концентрацию, ослабляю мертвую хватку и начинаю осознавать целиком, что со мной происходит. «Скользим, поворот, скользим. Скользим, поворот, скользим».

— Я еду!

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Майк.

Как я себя чувствую? Хотя Майк следит за моим балансом и регулирует скорость, я сама решаю, когда мы поворачиваем, а когда едем вниз. Я чувствую себя свободной и независимой. И хотя я держусь за рукоять для инвалидов, а на нормальных сноубордах такой нет, я не чувствую себя ненормальной или инвалидкой. Ходьба при синдроме игнорирования левой стороны мучительна, сложна и неустойчива, требует огромных усилий, чтобы продвинуть меня на жалкие несколько футов. А когда мы скользим по склону на сноубордах, я ощущаю себя подвижной, ловкой и естественной — нормальной. Я чувствую на лице солнце и ветер — я чувствую радость.

Мы наконец останавливаемся внизу, по-прежнему лицом друг к другу. Я смотрю на улыбающееся лицо Майка и вижу свое отражение в его солнцезащитных очках. Мои зубы выглядят такими же большими и восторженными, как у него. Как я себя чувствую? Я чувствую себя так, будто Майк швырнул здоровенный камень в стеклянную стену моих предубеждений, расколотив мой страх на миллион сверкающих на снегу осколков. Я чувствую себя сбросившей камень с плеч и запредельно благодарной.

— Я чувствую, что хочу еще раз.

— Здорово! Поехали!

Теперь, на плоской поверхности, Майк высвобождает одну ногу из крепления и тащит меня за рукоять к «Ковру-самолету». Поскольку он с нашивкой САИНА, мы направляемся прямо к подъемнику, в самое начало очереди.

— Мама! Мама!

Это Люси, она стоит рядом с Бобом в очереди перед нами. И Чарли с ними. Майк подтаскивает меня к ним, и я знакомлю его со своей семьей.

— Ну ты даешь! — говорит Боб, удивленный, что видит меня, но сияющий — ни следа разочарования или осуждения нет в его словах или глазах, где я всегда могу увидеть правду.

— Ну я даю! — отвечаю я, лопаясь от детской гордости. — Я сноубордистка, совсем как Чарли!

Чарли оглядывает меня снизу вверх, проверяя мое утверждение, задерживается на руке Майка, затянутой в перчатку, которая лежит на рукояти моего сноуборда, решая, заслуживает ли мое заявление доверия и не требуется ли моему энтузиазму проверка реальностью.

— Классно! — констатирует он.

— Она только что скатилась в первый раз, и у нее здорово получилось. Она прирожденная сноубордистка, — сообщает Майк.

— Мы как раз собирались еще разок скатиться перед обедом, — говорит Боб. — Можете к нам присоединиться?

— Мы можем встать здесь? — спрашиваю я Майка.

— Конечно, — отвечает он и втаскивает меня в очередь следом за Люси.

Мы поднимаемся на «Ковре-самолете» и собираемся все вместе наверху.

— Готовы? — спрашивает Майк.

Я киваю. Он отклоняется, и мы начинаем скользить. «Скользим, поворот, скользим». Я улыбаюсь, пока мы катимся; знаю, что Боб и дети едут следом и смотрят на меня; и знаю, что Боб наверняка тоже улыбается. Я на вершине «Кроличьей тропки», а не на самой вершине горы, и я на сноуборде для инвалидов, а не на лыжах, но никакое из моих ощущений не меньше безупречного. Я на горе вместе с моей семьей. Я здесь.

«Скользим, поворот, скользим».

Сегодня утро понедельника. Я знаю, что это утро понедельника, потому что вчера вечером мы вернулись из Кортленда в Велмонт, а вчера был вечер воскресенья. Сейчас уже начало марта, и я не была на работе четыре месяца. Это также означает, что целых четыре месяца я живу без плотного ежедневного графика, который обычно размечал мои «кто», «что», «когда», «где», «почему» и «зачем» для каждого часа бодрствования. Я знаю: когда мы в Вермонте — это выходные. Я отличаю понедельники и пятницы, потому что мы или только что вернулись, или пакуем вещи, чтобы снова уехать, но дни в промежутке начинают сливаться и путаться между собой. К среде я уже не знаю, вторник сегодня или четверг. И это не особенно важно.

К тому же я знаю, что сегодня понедельник, потому что Линуса не повезли в ясли. Он по-прежнему ездит туда со вторника по пятницу, но по понедельникам остается дома — это одна из многих наших попыток сэкономить. Чарли и Люси в школе, Боб на работе, а Линус с бабушкой отправились за продуктами. Я дома одна, все еще в пижаме, в своем любимом кресле в солярии — моем священном месте.

Я читаю журнал «Уик» вместо воскресной «Нью-Йорк таймс». Я совсем забросила воскресную «Таймс», а «Уик» обнаружила в комнате ожидания у детского дантиста, и он мне понравился. Журнал информирует меня о главных событиях недели на трех коротких страницах и приводит мнения из редакционных статей и ведущих колонок самых важных газет типа «Нью-Йорк таймс». Он даже посвящает страницу нам, тайным поклонникам журнала «Пипл», рассказывая о свежих голливудских новостях. Все статьи начинаются и заканчиваются на одной странице, и сам журнал состоит из вполне приятных и посильных сорока страниц.