Чтение онлайн

Я вырвалась из его объятий и посмотрела на спину. Он был прав. Черный, грязный след от шрама исчез. Осталась лишь чистая, бледная кожа. Не было ни ожога, ни крови. В голове не укладывалось, как такое вообще возможно? Пруд был раскалённым докрасна… Но не оставил и следа, даже шрам и тот исчез.

Мы простояли так какое-то время, а я все не могла поверить своим глазам. Я точно видела, как дымилась под моими пальцами его спина, слышала его сдавленный стон, но не было и намека на физическое повреждение.

Он повернулся ко мне, его взгляд был твердым.

— Снимай кофту. Сейчас будем снимать ее с тебя.

Я отступила на шаг, охваченная новой волной страха.

— Может... может, не надо?

Он покачал головой.

— Надо. Это важно. Я один не справлюсь без тебя.

Я посмотрела в его глаза. Настойчивые, полные какой-то безумной надежды. И решилась. Если он прав, то это может быть единственным шансом.

— Я... я беременна, — выдавила я, опустив глаза и сжимая край свитера. — Это навредит ребенку?

Он сжал челюсти. Его взгляд стал пронзительным, он будто пытался заглянуть мне в душу.

— Ребенок от человека?

Я покачала головой, не в силах поднять на него взгляд.

— Нет. Он от оборотня.

Мой вновь обретенный брат тяжело выдохнул.

— Тогда тебе лучше сделать это сейчас. В пепле, который эти ублюдки затолкали нам в раны, был аконит. Твой ребенок может пострадать, если мы не уберем эту гадость.

От этих слов мне стало по-настоящему страшно. Аконит. Яд для оборотней. И он был внутри меня, в моей крови, в крови моего ребенка. Решение было принято.

Дрожащими руками я повернулась к нему спиной, стянула кофту и убрала волосы с шеи и спины. Я зажмурилась, готовясь к агонии.

— Готово, — прошептала я.

Боль была мгновенной и всепоглощающей. Это было ощущение, будто мне на живую плоть вылили раскаленный металл. Белая, ослепляющая вспышка в мозгу. Я чуть не заорала, мое тело выгнулось, и я почувствовала, как теряю равновесие, ноги подкосились. Но боль так же внезапно прекратилась, сменившись странным, пронизывающим холодом. Я почувствовала, как он перехватывает меня за талию, не давая упасть.

Помогая мне надеть кофту обратно, он усадил меня на пол и снова прижал к себе. В моей голове стоял оглушительный шум, как от водопада. А потом... потом будто прорвало плотину.

Картины, звуки, запахи, эмоции — все нахлынуло разом, сокрушительной лавиной. Я вспомнила. Все.

Я вспомнила маму — ее нежные руки и теплую улыбку. Вспомнила папу — его строгие глаза, но всегда добрые, когда он смотрел на нас. Вспомнила своего старшего брата-бездельника и сорванца, который вечно попадал в истории. Вспомнила, как в детстве не могла выговорить его имя «Агастус» и дразнила его «Агат», потому что он вел себя как настоящий гад. Я вспомнила, кем была наша семья. Громовы. Дети верховного судьи Мирослава Громова. В нас текла кровь самых сильных арбитров, и в нас же дремал могучий, страшный дар — дар Судить. Нас с детства готовили к этой ответственности, вдалбливая знания и законы.

И я вспомнила ту ночь. Ночь, когда я потеряла все. Крики. Выстрелы. Плач. Я видела, как падал мой отец, как маму столкнули с лестницы и она больше не встала. Я помнила, как меня саму, маленькую и перепуганную, затащили в этот дом когда я пыталась сбежать. В этот подвал. Меня приковали к стене и неделю пытались заставить снять печать с их лидера — моего дяди, Игната Громова. Они обещали, что если я сниму печать безмолвия, которую отец наложил на него, то меня отпустят к маме и папе и накормят. Они не знали, что я видела, как они их убивали.

В итоге им надоело ждать. Они поставили на мне печать, метку, выжигая мою память и мой дар аконитовым пеплом. Но мой дар боролся. Я не сразу началать терять крупицы себя. Постепенно все важное погружалось в черную пелену сознания.

В ту же ночь в подвал пробрался он. Мой брат. Похудевший, изможденный, с безумием в глазах. Он помог мне бежать, заплатив за это собственной свободой. Он отвлек их, а я, маленькая и перепуганная, уже почти забывшая все выбежала на улицу и бежала, бежала без оглядки, пока не упала без сил на какой-то заправке. И все забыла.

Мои тюремщики, видимо, надеялись, что, потеряв память, я соглашусь, не ведая что творю, соглашусь снять печать с этого ублюдка, освободив его дар. Вот только мой брат оказался быстрее. Его, уже совершеннолетнего, было невозможно заставить с помощью печати потерять память. Он уже вошел в полную силу своего дара. Его можно было ограничить, запереть, пытать, но стереть личность, как сделали со мной, они не могли.

Я подняла взгляд на своего брата, на этого исхудавшего, заросшего человека, который долгие годы провел в этом аду ради того, чтобы я была свободна. И я разревелась, уткнувшись лицом в его грязную, длинную бороду.

— Сколько же ты здесь просидел... — рыдала я. — Взаперти, как собака на цепи...

Он поглаживал меня по спине, его голос был тихим и усталым, но в нем появилась сталь.

— Все будет хорошо, малышка. Мы справимся. Мы сможем отсюда сбежать. Этот дурак Игнат убрал из своего штата всех сильных арбитров и окружил себя оборотнями.Зная, что у меня дар замечатан. Он думал, что ты умерла. Небось не смог узнать тебя теперь. Он боится нас, боится настоящей силы.

Я подумала о том, что он действительно дурак. Он надеялся, что мы никогда не сможем вернуть себе силу и он будет в безопасности под защитой наемных зверей. Но он просчитался.

Я вытерла слезы. Боль ушла, ее сменила холодная, острая решимость. Моему ребенку больше не угрожала опасность от той отравы в моем теле. Одной проблемой стало меньше. Сейчас главное — добраться до дома, до мамы... До женщины, которая вырастила меня. Она, скорее всего, уже дома и сходит с ума от беспокойства. Телефон у меня с собой. Как только поймаю сеть, вызову такси, и мы уедем отсюда как можно дальше. Надо только выбраться из этого леса.

Мы встали. Брат снял наручники с дверных ручек и отодвинул полено. Осторожно, приоткрыв дверь, он прислушался. Тишина. Никого. Мы вышли в коридор. Я вглядывалась в потолок и стены — вроде бы, камер не было. Он схватил меня за руку, и мы, крадучись, как тени, пошли не к парадному выходу, а вглубь дома, к черному ходу.

Он был практически голый. На нем были только рваные, грязные штаны по колено. Он был босиком. На улице стояла зима, морозная и безжалостная. На мне же был только тонкий свитер и лосины, на ногах — кроссовки. Холодно, но пережить можно.