Чтение онлайн

В душе понимаю, что дело вовсе не в этом, а в том, что беспокоюсь о нем. Он уже весь в крови но вид делает - словно с ним все в порядке и ему даже не больно.

— Я обработаю. Мы можем…

Но я не стала его слушать. Я развернулась и пошла вслед за ожидающей меня бледной женщиной. Этот мужчина сказал мне все, что хотел сказать. И даже больше. Словами и поступками. Да, сейчас он помог. И я воспользуюсь его помощью, потому что сейчас у меня нет сил и возможности делать все самой.

Но это была его инициатива. И я от всей души надеялась, что как только кризис минует, наши пути наконец разойдутся. Навсегда.

Я рада видеть всех в истории Агаты и Сириуса ? всем спасибо, что подождали пока мы со службой поддержки решили вопрос с книгой , вы самые понимающие и лучшие ????

Но в качестве извинений за предоставленные неудобства сегодня выйдет еще одна глава ?

Врач, пожилой мужчина с усталыми, но внимательными глазами, осмотрел меня, прослушал, измерил давление и снова покачал головой, на его лице застыла маска профессиональной озабоченности.

— Я вынужден оставить вас до утра под наблюдением, — заключил он, снимая стетоскоп. — Вы в положении и пережили сильнейший стресс. Нам нужно убедиться, что с малышом все в порядке, и стабилизировать ваше состояние.

Сердце екнуло. Я украдкой взглянула на дверь, за которой, как я знала, дежурила та самая бледная медсестра.

— Доктор, можно… не говорить о моем положении человеку, который нас привез? — попросила я тихо, почти шепотом.

Он нахмурился, его взгляд стал изучающим.

— Как пожелаете, — наконец кивнул он, и я выдохнула с облегчением. Этот ребенок был моим. Я не была готова отдавать эту тайну, эту последнюю крепость своего сердца, тому, кто так легко разрушил меня.

Мы вышли в коридор. Медсестра сидела на стуле у стены, и при нашем появлении вскочила, словно солдат по команде «смирно».

— Любовь Николаевна, будьте добры, сопроводите Агату Серову в палату. Сегодня и завтра она проведет у нас.

Я повернулась к врачу, насторожившись.

— Вы же только что сказали, что сегодня я остаюсь, а завтра могу уйти?

Он тяжело вздохнул, поправил очки на переносице.

— Мне нужно время для того, чтобы получить ваши анализы. Их у вас только что взяли, и некоторые из них готовятся дольше, — он сделал едва заметную паузу, — с учетом вашей проблемы.

Слово «проблемы» он выделил так, чтобы стоящая рядом Любовь Николаевна ничего не заподозрила. То, как она боялась Бестужева, не оставляло сомнений — стоило ему спросить, и она бы выложила все, включая цвет моих носков. Я кивнула в благодарность и пошла вслед за женщиной, чье лицо снова стало маской отстраненности.

Пока мы шли по бесконечным, сверкающим стерильностью коридорам, я тихо спросила:

— Подскажите, пожалуйста, а когда я могу увидеть своего брата?

Она остановилась, достала телефон и что-то быстро набрала, не глядя на меня.

— Сейчас можно. Но он спит. Его только-только привели в порядок.

Ее голос был холодным и не выражал никаких эмоций, давая понять, что тема для нее закрыта. Мы прошли еще немного, и она отворила передо мной дверь очередной палаты.

На единственной кровати лежал Агастус. Его переодели в стандартную больничную пижаму синего цвета, которая висела на его исхудавшем теле мешком. Длинные, влажные черные волосы были закинуты назад и свисали с края железной кровати, с которого капала вода на пол.

Видимо, чтобы подушку не намочить, но могли бы вытереть их нормально…— мелькнула у меня мысль. Его борода, теперь чистая, но все еще густая, тоже была влажной.

Интересно, как же он выглядит без нее? Я помнила его восемнадцатилетним мальчишкой — хулиганистым, порывистым, невероятно живым. Он, конечно, был красавчиком, унаследовавшим гордые черты отца и бездонные карие глаза матери.

Сейчас, когда грязь и кровь смыли, я разглядела на его бледной коже те самые, знакомые до слез, веснушки, рассыпавшиеся по переносице и скулам.

Я подошла и присела на стул рядом, взяв его худую, изможденную руку в свои. Кожа была холодной и тонкой, как бумага. Я сжала ее крепко, словно боялась, что он исчезнет, растворится, как те видения, что преследовали меня в доме Громова.

Боже, как же я по нему соскучилась. Эта мысль пришла не из памяти, а из самой глубины души, из того места, что все эти годы оставалось пустым, не зная, чем заполнено. Я не помнила его, но какая-то часть меня тосковала по нему все эти годы. Ведь даже моё новое имя как попытка поглощенного печатью сознания закричать мне - вспомни!! Агата и Агастус… Так близко и неимоверно далеко.

На глазах наворачивались предательские слезы, но я сжала веки, не давая им пролиться. Нет. Сейчас нельзя. Сейчас он жив. Он на свободе. Он рядом со мной. Мы вместе. Это было чудом, которое перевешивало всю боль и страх.

Нам по-прежнему угрожал Игнат, но на этот раз ему не удастся выйти сухим из воды. Правда начала всплывать. Клан Сириуса видел моего брата, слышал его имя. И мы вернем себе по праву то, что принадлежало нам — наши имена, нашу фамилию, нашу жизнь и наше предназначение.

На наших плечах, хотели мы того или нет, лежала огромная ответственность, которую диктовал нам дар. Мы не могли просто взять и сбежать, спрятаться. Нет.

Арбитры были слишком важной частью хрупкого механизма, скрепляющего мир оборотней. Да, они существовали не в каждом уголке мира, но в таких гигантских, диких и кипящих страстями регионах, как Сибирь, где сосуществовали и враждовали несколько могущественных кланов, их роль была первостепенной.

Каким бы сильным ни был альфа клана, он не мог уследить за всем, не мог быть абсолютно объективным в спорах со своими врагами. И здесь появлялись мы. Мы должны были вернуть себе место, чтобы вернуть справедливость. Судить честно и непредвзято. Оберегать людей от оборотней и оборотней — от людей и от самих себя.

Держать баланс, не давая кланам в кровавой междоусобице уничтожить друг друга и навредить людям. Все должно было быть честно. Все должно было быть по закону.

Я погладила его руку, и он вздрогнул. Его веки затрепетали, а потом медленно приподнялись, открывая мутные, не осознающие реальность карие глаза. Его взгляд беспокойно забегал по стенам, потолку, пока не наткнулся на меня. В них мелькнуло недоумение, а потом — ослепительное, дикое понимание.

Он резко сжал мою руку и сел так быстро, что за моей спиной раздался приглушенный вскрик. Это была Любовь Николаевна, все еще стоявшая у двери. Она, видимо, испугалась такого резкого движения от только что бесчувственного пациента.