Чтение онлайн

Видимо, волчьи боги все же благоволили к нему. Когда этот упрямый арбитр пытался открыть его истинной всю правду, они отвели ее мысли, и Сириус успел уловить из их разговора достаточно. Осталось дожать последнее, самое тяжелое звено. Мать.

Завтра, — мысленно пообещал он себе, снова глядя на часы. Снова поеду к ней. К своей девочке.

Он встал из-за стола, отбросив прочь мысль о сне. Плевать. Его мать стопроцентно не спала. Он чувствовал это. Чувствовал прогорклый, тоскливый запах слез, что витал в родовом гнезде последние недели, становясь все гуще и отчаяннее. Посмотрел на пустую бутылку виски и с отвращением отодвинул ее. Хватит пить. Пора действовать.

Идя по темным, пустым коридорам особняка, он улавливал лишь запахи сна от комнат прислуги. Больше в этом чертовом, огромном доме-крепости, кроме них с матерью, никого не осталось.

После того боя, когда он в ярости чуть не разорвал в клочья Гиена, тот покинул родовое гнездо с позором. Он пытался использовать пыль аконита во время схватки, но не смог даже обратиться в волка — его собственная аура подавила его волю.

И это легло несмываемым пятном не только на самого Гиена. Но и на мать Сириуса.

«Ничтожная пара». На нее старейшины косились и раньше, но не так явно. Теперь же косые взгляды стали открытыми. Она по-прежнему присутствовала на собраниях клана, но на нее больше не смотрели. Ее считали слабой. А она не была слабой. Она была единственной волчицей в их клане, кто мог обращаться в волка. И его настоящий отец, кем бы он ни был, скорее всего, тоже не был слабаком.

Именно сейчас она ему все расскажет.

Он не стал стучаться. Просто толкнул тяжелую дубовую дверь в ее комнату. Она была погружена в полумрак, если не считать трепещущего света от камина. Селеста, сидела прямо на полу опираясь на спинку низкого дивана спиной. Поджав под себя ноги, укутанная в тонкий шелковый халат. Она была так погружена в свои мысли, что не услышала его шагов.

Но когда дверь закрылась она вздрогнула. Дернулась так сильно, словно ее ударили током. И от этого движения из ее ослабевших пальцев вылетел маленький, пожелтевший квадратик. Фотография. Подлетела и упала между ней и Сириусом.

Она метнулась, чтобы поднять ее, ее глаза расширились от паники, но Сириус был быстрее. Он пересек комнату за два шага, его рука, быстрая как кнут, схватила карточку раньше, чем ее пальцы успели до нее дотянуться.

— Сириус, отдай! — ее голос прозвучал пронзительно, почти истерично.

Но он уже отстранился, поднял фотографию к свету камина, и то, что он увидел, заставило кровь ударить в виски. Следом нахлынула такая бешеная ярость, что в ушах зазвенело. Горькая, безудержная, удушающая ярость.

На фотографии была его мать. Молодая, невероятно прекрасная. Ей было не больше двадцати. Ее лицо безметежно спящее покоилось на широкой мужской груди. Тонкая, изящная фигура была почти полностью скрыта в огромных, мощных объятиях мужчины. Темноволосого. Его слегка вьющиеся упрямые кудри падали на высокий лоб. Черты лица были грубоватыми, но благородными,безмятежно спящими. Мужчина, что прижимал его спящую мать так властно и крепко к своему телу, был точно не оборотень волк. И не человек. Сириусу стало физически больно.

— Отдай! — снова взмолилась Селеста, пытаясь вырвать фото, но он отшатнулся, продолжая впиваться взглядом в изображение. Она так отчаянно пыталась вырвать этот снимок что он не мог прочесть надпись на этой карточке.

— Сириус, пожалуйста! — она снова потянулась, и он отступил еще на шаг, не давая ей этого сделать.

И тогда он увидел, как губы его матери задрожали. Он сжал фотографию в кулаке, и картонка хрустнула.

Селеста вскрикнула — коротко, болезненно, словно он сломал не бумагу, а что-то живое в ней самой. Она тут же расплакалась, бессильно выставив вперед руки, и прохрипела, и в этом надломленном, полном отчаяния и мольбы голосе он не узнавал свою холодную, отрешенную ото всех, кроме него, мать. Стойкую и железную.

— Не надо... пожалуйста... не надо… У меня же больше ничего… Ничего от него не осталось…

Только сейчас, глядя на ее искаженное болью лицо и сравнивая его с тем, что было на фото, он начал замечать контраст. Когда-то у его матери были красивые, круглые, румяные щеки. Не было этих вечных темных кругов под глазами, этих искусанных в кровь губ.

Он не видел ее дрожащей, не видел этих глаз, постоянно залитых слезами. Никогда.

Что я творю? — пронеслось в его голове с ослепляющей ясностью. Ведь это она поддержала его, когда он принял клан. Она была единственным человеком, кто всегда был на его стороне. А что он делает сейчас? Терзает ее, добивает, когда она и так сломлена.

Он выдохнул, и вся злость, все бешенство разом схлынули с него, уступая место острой, пронзительной жалости и стыду. Медленно разжал пальцы, бережно расправил смятый уголок фотографии и положил ее в карман брюк. Не стал читать. Она сама расскажет. Он видел, как ее глаза метнулись к этому движению, полные страха, что он уничтожит ее последнюю связь с прошлым.

Но он не стал этого делать. Вместо этого подошел к ней. Она сжалась, как испуганный ребенок, ждущий наказания, закрывая лицо руками.

Но он не ударил ее. Не кричал. Он просто обнял. Обнял так крепко, как будто пытался защитить ее от всего мира, от самой себя, от боли, что разъедала ее изнутри все эти годы.

Она никогда не любила Гиена. Но вынуждена была обманывать того пока Сириус рос. Была вынуждена запихать глубоко внутрь тоску по своему истинному. И лгать. Лгать и изворачиваться.

Как там говорил Громов? Она просила справедливости и защиты. От деда. Деда которого он перестал уважать в миг когда понял. Именно он обрек мать на одиночество. Он проверну эту ложь и заставил её жить с Гиеном.

А его самого он лишил отца… Неужели все было так плохо, что дед пошел на такую жестокость? Собственную кровь на такие мучения…

Он прижал ее голову к своему плечу и начал медленно, ритмично гладить по волосам, по той самой шелковистой гриве, что когда-то, на фотографии, была рассыпана по плечам того темноволосого великана.

— Тихо, мама, — прошептал он, и его собственный голос дрогнул. — Тихо. Не плачь. Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Она отчаянно покачала головой и захлебываясь произнесла. — Т-ты не… Не примешь…

— Я приму тебя любой. Ты мне сказала, что истинный - подарок богов. Он ведь твой истинный?

Она сжала рубашку у него на груди и подняла голову заглядывая в глаза. Взгляд как омут боли. Озера залитое слезами невысказанной боли. Тоски. Она словно в душу его темную смотрела и пыталась найти подвох. Ложь. Но не было там её. И когда она убедилась в этом тихо произнесла, — Это Мстислав. Мстислав Мори. Твой… Твой отец и мой истинный.

От автора: дорогие девочки! Спасибо вам за ваши комментарии и подарки! Мне безумно приятно видеть, что вам нравится эта история)