Чтение онлайн

Так прошел год.

В конце концов сын и мать уверились в невозможности выздоровления. Под одной крышей с ними поселился незримый призрак по имени Безнадежность. Она витала повсюду – они ежеминутно, ежесекундно ощущали ее присутствие, тень ее то и дело нависала над кроватью больного. Адель и Анри даже избегали встречаться взглядами, чтобы нечаянно не увидеть в глазах самого близкого человека ее отражения. Мальчик уже привык к мысли, что ему уже никогда не суждено встать с кровати, что он уже никогда не сможет ходить. Теперь костыли, которыми он когда-то пользовался в Бареже, казались ему воплощением какой-то сказочной, недосягаемой свободы. Очевидно, его ноги навсегда останутся закованными в гипс. И он окажется на всю жизнь прикованным к кровати, рисуя на белом листе потолка воображаемые картины и угадывая время по крохотному лоскутку неба, видневшемуся в окне. Иногда к нему приходили воспоминания о «Фонтанэ», Морисе, играх в индейцев – но только теперь все это представлялось чем-то далеким и нереальным, как будто и не было ничего. Внешний мир исчез. Осталась только мама. Мама!.. Ее лицо было последним, что он видел вечером, забываясь тяжелым сном, и первым, что он встречал, просыпаясь по утрам. Ее бледное, осунувшееся лицо с безмолвной мольбой в глазах…

Ему исполнилось четырнадцать. Из-за долгой болезни щеки Анри приобрели восковую бледность, нос еще больше заострился, но вот кожа казалась по-детски нежной и гладкой. Рост его остался прежним, таким же, как и пять лет назад при их отъезде из Парижа. С виду он ничуть не изменился – все тот же мальчик, ученик младших классов «Фонтанэ». Время от времени мать разглядывала его узкую грудь, хрупкие запястья, слабые руки, с ужасом думая о том, что ее сыну суждено жить с телом ребенка.

Чудо произошло в Ницце. Они снова остановились в «Симье», где ему когда-то впервые удалось ненадолго побороть болезнь. И как тогда, через распахнутые окна из сада доносился аромат цветущих мимоз.

– Мама! Мамочка! Представляешь, у меня вчера ноги совсем не болели! – закричал он как-то утром, едва она появилась на пороге. – И сейчас не болят. И еще… – он осекся, внезапно смутившись, – сегодня утром у меня совсем не было температуры.

– Не было температуры! – Адель знала, что за долгие годы болезни он научился безошибочно определять свою температуру и без градусника, однако не смела надеяться. – Откуда ты знаешь? Ведь ты не доктор…

– А ты посмотри сама, – усмехнулся он.

Стараясь ничем не выдать охватившего ее волнения, графиня взяла градусник. Все верно, жара не было. За два последних года это первое утро без жара и лихорадки! Она сделала отчаянное усилие над собой, пытаясь усмирить бешено колотившееся в груди сердце.

– Что ж, посмотрим, что будет к вечеру, – подчеркнуто спокойно проговорила она, сумев взять себя в руки. – Ну, малыш, а что ты хочешь на завтрак?

Вечером температура осталась нормальной. И на следующее утро взгляд Анри был ясен, лоб не горел. Он улыбнулся, увидев мать в дверях.

– Налицо явное улучшение, – осторожно констатировал доктор по прошествии нескольких дней, нервно постукивая пенсне о ладонь.

В течение следующей недели выздоровление шло полным ходом – «замечательно, просто замечательно!». В первый раз за все время переломы действительно начали срастаться, и к концу месяца речь уже шла о том, чтобы снять гипс.

Тем не менее мать и сын все еще не могли поверить такому счастью. Они просто подолгу глядели друг другу в глаза, и их сердца переполняла невыразимая радость. У них было одно заветное желание – одно на двоих, о котором ни он, ни она не смели говорить вслух.

И вот настал день, когда доктор снял гипс и объявил, что лечение закончено. Конечно, его ноги после множественных переломов уже не смогут служить ему так верно, как прежде, но ходить Анри будет. Доктор был готов поклясться своей репутацией. Ходить он будет. Сначала на костылях. А потом – кто знает, что потом? Короче, ходить он будет, как любой нормальный человек. Ну, в крайнем случае, придется пользоваться тростью.

– Да, госпожа графиня, это настоящее чудо, – повторил врач, подхватывая саквояж и направляясь к двери. – Сейчас самое главное для мальчика – это сон. Вот лучшее лекарство для него. Сон укрепит его здоровье и поможет восстановить силы. Я ничуть не удивлюсь, если в скором времени ваш сын снова начнет расти.

После ухода доктора Анри и мать еще долго сидели, крепко обнявшись, и плакали от счастья, оглушенные взволнованным стуком собственных сердец.

Теперь дни уже не мучительно тянулись, как прежде, а стремительно пролетали, сменяя друг друга. Мать много читала ему вслух. Они могли дни напролет играть в шашки, разложив доску на кровати и подолгу обдумывая каждый ход. Она усаживала его на кровати, подкладывая под спину подушки, приносила бумагу с карандашами и позировала для бесчисленных портретов. Она ласково, но настойчиво уговаривала его съесть еще кусочек курицы, еще кусочек хлеба, еще ложечку сливок.

Иногда, коротая полуденные часы, мать предавалась воспоминаниям о детстве, о годах, проведенных в монастыре Священного сердца в Нарбонне. Однажды она рассказала Анри о подруге детства – Анжелике. «Мы с ней были неразлучны, но вскоре после отъезда из монастырской школы она вышла замуж за морского офицера. И с тех пор я так и не получила от нее ни единой весточки…»

Что же касается Анри, он жил как в сказке. Его ноги были освобождены из гипсовых оков! Он снова мог рисовать; он мог двигаться и в самом скором времени собирался снова встать на ноги! Никто другой на всем белом свете не прочувствовал бы в полной мере важность происходившего с ним. Это было невозможно выразить словами, ибо никому из окружающих не дано было понять, как это здорово, когда ты можешь пошевелить пальцами ног, а потом согнуть ноги в коленях, чувствуя, как пульсирует кровь в венах… Подобно жеребенку, нежившемуся на лугу в душистом клевере, он то и дело переворачивался с боку на бок в кровати – просто так, потому что ему нравилось это ощущение. Но замечательней всего было снова видеть мать счастливой, улыбающейся. Эмоции переполняли сердце графини, и она то и дело опускала глаза, не желая ни с кем делиться своим счастьем.

Как и обещал доктор, вскоре Анри действительно начал расти, однако крайне непропорционально. Он стал заметно шире в плечах, в то время как ноги его остались такими же, как прежде, – это были хлипкие ноги ребенка, к тому же изуродованные фиолетовыми синяками и рубцами.

Детство исчезло с его лица, подобно маске, снятой невидимой рукой. Голос его больше не был по-мальчишески звонок. Некогда аккуратный носик превратился в бесформенную выпуклость, зажатую между огромными впадинами ноздрей. Зрение заметно ухудшилось, и доктор велел Анри носить очки. Так что теперь пенсне на шелковом шнурке стало неотъемлемой частью его жизни: это была последняя вещь, с которой он расставался поздно вечером перед отходом ко сну, и первая, которую он нашаривал утром сразу после пробуждения. Его щеки, руки и грудь покрылись черным пушком. И уже ничто не выдавало в нем милого, непосредственного ребенка, которым он был совсем недавно. Он стал мужчиной. Видимо, спеша наверстать упущенное, природа перескочила через юность.

Мать со страхом наблюдала за этой метаморфозой – за тем, как ее сын превращается в мужчину, при этом оставаясь наполовину ребенком. На все ее отчаянные мольбы доктора лишь разводили руками, отвечая, что длительная болезнь вызвала сбой в работе каких-то желез, результатом которого и стало подобное неконтролируемое, одностороннее развитие. В конце концов эскулапы объявили, что наука здесь бессильна.

И тут впервые за все время самообладание ей изменило. Графиню охватила паника. Внутренне она была готова безраздельно посвятить жизнь уходу за прикованным к постели инвалидом. Но даже в кошмарном сне ей не могло привидеться, что сын превратится вот в такого нелепого близорукого уродца.

Ночью, когда Анри засыпал, она склонялась над ним и, закусив губу, с трудом сдерживая слезы, подолгу всматривалась в незнакомое, поросшее черным пушком лицо молодого мужчины, отчаянно пытаясь отыскать в нем хоть какие-то черты милого и славного ребенка, каким он был когда-то. Неужели это ее сын, ее Рири, который резвился с ней на лужайке перед замком, который бросался к ней в объятия, возвращаясь домой после школы? За какие такие грехи им было уготовано такое испытание?

Она написала графу, и тот незамедлительно приехал. Когда отец переступил порог комнаты Анри, его лицо мертвенно побледнело. На какое-то мгновение он застыл в дверях, лишившись дара речи.