Чтение онлайн

Вдали на голубоватой дымк, ближе въ горизонту виднлись неясные очертанія горныхъ массъ, которыхъ зубчатыя вершины казались Юз таинственными горами Кафа, замыкавшими плоскую, по понятіямъ мусульманъ, поверхность земли. Въ тхъ горахъ еще не ступала нога человка; въ ихъ дебряхъ живутъ злые геніи — африты — полустихійныя существа, старающіяся днемъ и ночью вредить Аллаху и его любимому созданію — человку. Ихъ не любитъ пророкъ, но безконечно милосердный Аллахъ терпитъ ихъ, какъ и гяуровъ (неврныхъ) и другую нечисть, до поры, до времени.

— Смотри, эффенди, — вдругъ произнесъ Юза, приподнимаясь и указывая на падающую звзду, — то долготерпливый Аллахъ послалъ огненную стрлу, чтобы поразить африта, совершившаго много горя людямъ и пророку. Да сокрушитъ Господь врага вры, — прибавилъ онъ, провожая глазами блестящій метеоръ, оставившій длинную серебристую ленту на своемъ пути.

— Оборони меня Господи отъ злого духа! Злой афритъ въ эту ночь иметъ большую силу, эффенди, — пояснилъ мн дальше мой проводникъ. — Сегодня ночь афритовъ, въ которую джины (тоже злые духи) пустыни собираются вмст, чтобы играть человческими головами; ихъ приносятъ съ собою нечестивцы (да проклянетъ ихъ Аллахъ за вка!) Эльдабахъ (гіены) и эльтибь (шквалы) сбгаются сотнями на эту игру афритовъ и воютъ вокругъ ихъ собранія, и когда вой тотъ дойдетъ до ушей Алллха. онъ посылаетъ свое огненное копье или стрлу, чтобы разогнать отверженныхъ. Посмотри, эффенди, — продолжалъ дале Юза, — кругомъ спятъ и горы, и песокъ; какъ тихо все вокругъ, во не спятъ африты. У ручья, который создалъ пророкъ да утоленія жаждущаго путника и верблюда, живутъ джинъ и афритъ. Въ эту ночь они бродятъ по пустын и носятся въ вид пара надъ сыпучими песками. Въ каждой гор, каждомъ ручь, каждомъ дерев, живетъ свой джинъ или афритъ, который выходитъ по ночамъ и пугаетъ путниковъ. Храни меня отъ него Господь! Прислушайся чуткимъ ухомъ, эффенди!

Невольно я прислушивался въ безмолвію пустыни при этихъ словахъ Юзы, но ничего не было слышно, кром разв легкаго лепетанія катившагося по песку ручейка. Мой проводникъ замолчалъ и прислушивался тоже, какъ будто онъ ожидалъ чего-то. Нсколько минутъ продолжалось это молчаніе.

Немного мы прождали… и дождались. Глухой, отрывочный, словно замогильный звукъ, несшійся какъ будто изъ группы скалъ, замыкающихъ выходъ изъ нашей уади, прервалъ ночное безмолвіе пустыни.

— Слышишь, эффенди, какъ стонетъ вдали худхудъ (таинственная птица арабскихъ сказаній); онъ сзываетъ афритовъ на ночное пиршество, — вдругъ произнесъ Юза трепетавшимъ отъ страха и волненія голосомъ.

Я прислушался еще внимательне въ этому таинственному крику и взглянулъ невольно и на Юзу, и за Абдъ-Аллу, и на другихъ арабовъ. Мой проводникъ, обыкновенно смлый, на этотъ разъ слегка вздрогнулъ; при слабомъ отблеск костровъ казалось, что бронзовое лицо его стало блдне. Букчіевъ былъ спокоенъ, а Абдъ-Алла сидлъ неподвижно какъ статуя, словно замеръ на мст, прислушиваясь въ стонамъ миической птицы. Прошло еще минуты дв… Зловщіе крики невдомаго пвца становились все рзче и рзче, и, казалось, приближались. На моемъ храбромъ Рашид, смло глядвшемъ въ глаза смерти, теперь не было и лица. Близость непогребеннаго трупа и безъ того дурно дйствовала на суеврнаго проводника, а при дикомъ крик худхуда онъ трясся, какъ осиновый листъ. Многіе въ караван уже спали давно, измученные дневнымъ переходомъ; бодрствующіе же видимо чувствовали себя не лучше, чмъ Рашидъ. Нсколько минутъ длилось это всеобщее оцпенніе, которое дйствительно могло разстроить нервы, даже не поддающагося общему влеченію, человка; но худхудъ не замолкалъ. Его потрясающіе, леденящіе душу крики, казалось, вырывались изъ могилы; въ тхъ заунывныхъ протяжныхъ стонахъ слышался и вой дикаго звря, и стонъ умирающаго, и вопль страдальца, и еще что-то такое, чему нтъ опредленія на язык человческомъ…

Вдругъ Абдъ-Алла приподнялся; его могучая фигура встала какъ привидніе, слегка озаренное отблескомъ востра. Онъ приподнялъ руку, поднялъ глава въ небу и торжественно спокойнымъ голосомъ произнесъ:

— Да проклянетъ Господь этого дьявола, а насъ помилуетъ. — Какъ могучее заклинаніе, прозвучали эти слова въ ночной тни въ мертвой пустын и замерли въ отдаленіи… Старый хаджа, полуосвщенный пламенемъ костра, казался настоящимъ жрецомъ подземнаго бога, заклинающимъ силы ада и преисподней и вызывающимъ духовъ. Я поглядлъ тогда снова на арабовъ. Большинство паломниковъ переполошилось, на лицахъ всхъ былъ написано не то изумленіе, не то страхъ. Боязливо перебирая четки и бормоча про себя священные зурэ изъ корана, они исповдывали Бога и его великаго пророка.

Снова застоналъ худхудъ, и на этотъ разъ ближе… Какъ изъ каменной могилы, отражаясь и дробясь на ржущіе ухо, тянущіе душу мотивы, слышались эти отрывистые звуки. Я былъ хорошо знакомъ съ ними, и въ горахъ Ливійскихъ въ Египт въ Феран, дебряхъ Синая и Акабинскихъ альпахъ, я слышалъ не разъ эти звуки, дйствующіе обаятельно на самаго хладнокровнаго человка; я зналъ, что страшный худхудъ не что иное какъ горная сова. Мн припомнились тогда т свтлыя майскія и апрльскія ночи въ лсахъ нашего свера, и Филяндіи, Пріонежь и на Урал, когда я на зар своей скитальческой жизни съ такимъ же трепетомъ, какъ и эти арабы, прислушивался къ страшнымъ завываніямъ совъ и филиновъ… Я помню, какъ тогда у меня замирало и трепетало сердце, какъ стучало въ вискахъ, какъ холодло въ голов, и волосы какъ-то ерошились невольно, когда пятнадцатилтнимъ юношей, забредшимъ ночью въ дикую тайгу и заночевавшимъ у востра, я прислушивался къ крикамъ и стонамъ лшихъ и русалокъ, какъ называютъ на Руси темныхъ ночныхъ виртуозовъ лса. Много лтъ прошло съ тхъ поръ; позже я уже часто съ удовольствіемъ слушалъ концерты совъ и филиновъ въ нашихъ сверныхъ лсахъ на охотничьей сидьб въ короткія весеннія ночи; но въ ночь афритовъ и я поддался отчасти чувству, какъ и десять лтъ тому назадъ. Обстановка была, правда, самая располагающая. Кругомъ меня въ пустын творились молитвы, усердно призывалось имя Аллаха, какъ заклинаніе, шепталось „ля-иллехи-иль-аллахъ“, и трепетно вс прислушивались въ эту ночь злыхъ духовъ, какъ будто ждали появленія неземныхъ существъ. Съ такимъ священнымъ трепетомъ древніе жрецы и заклинатели ожидали появленія изъ мрака своихъ божествъ или духовъ, которыхъ они вызывали. Легкое замираніе костра, всполошившійся лагерь, безмолвіе пустыни и мертвецъ, лежащій среди живыхъ, какъ нельзя боле способствовали тяжелому состоянію духа у суеврныхъ и безъ того арабовъ.

Худхудъ все еще не умолкалъ; его дикіе, заунывные и рзкіе криви, то приближаясь, то отдаляясь, одни нарушали безмолвіе пустыни. Немного прошло еще времени, вроятно казавшагося часами для трепетавшихъ хаджей, какъ другой, тянущій душу вой жалобно раздался не вдалек отъ нашего каравана; казалось, эхо въ недалекомъ дивомъ ущель усиливало этотъ отвратительный звукъ.

— Это шайтанъ (чортъ), это ел-таабъ (гіена), это марафилъ (оборотень), — раздался шопотъ вокругъ меня. — Да проклянетъ его аллахъ! Это не зврь, а марафилъ (оборотень) и саахръ (волшебникъ); у-аллахъ (клянусь Богомъ)! клянусь великимъ пророкомъ — проговорилъ, возвышая голосъ Абдъ-Алла, — онъ не обманетъ меня. — Слышишь, благородный хакимъ (врачъ) московъ, какъ воетъ сынъ проклятаго; такъ не можетъ выть зврь; въ эту ночь афритовъ свободно живется проклятому!

Еще сильне зашептали молитвы перепуганные члены каравана, даже верблюды какъ-то громко зафыркали и зачихали, будто сочувствуя своимъ хозяевамъ въ дл прогнанія нечистой силы отъ становища. Злой же саахръ, какъ будто не слушаясь молитвы и заклинаній, въ эту ночь свободно надрывался все сильне и сильне, чмъ приводилъ въ неописанный ужасъ весь караванъ. Гіена чуяла запахъ мертвеца и думала поживиться добычею; она чуяла, быть можетъ, что смерть готова скосить и еще дв жертвы и была особенно назойлива, Смлые и испытанные хаджи, много разъ слышавшіе не только гіенъ и шакаловъ, но даже и львовъ въ пустыняхъ, — только подъ приливомъ особеннаго суеврія и тхъ чрезвычайныхъ обстоятельствъ, которыя сопровождали вой эль-таабъ въ ночь афритовъ, могли трепетать при каждомъ надрывающемъ душу завываніи этого знакомаго на Восток отвратительнаго звря ночи и падали. Абдъ-Алла, какъ истый мусульманинъ и служитель пророка, былъ неистощимъ въ средствахъ для прогнанія злыхъ духовъ отъ становища правоврныхъ; когда не помогли молитвы изъ Корана, когда не могло отогнать дьявола даже заклинаніе именемъ пророка и Аллаха, когда самое проклятіе не могло заставить замолчать этого трижды проклятаго, — тогда старый шейхъ ршился пустить въ ходъ самое сильное средство.

— Братья мои, — заговорилъ старикъ торжественнымъ голосомъ, — отдайте мн свои хеджабы (талисманы) для прогнанія сына проклятаго, злого духа, афритовъ горъ и пустыни. Аллахъ-аснарлакъ (Богъ ихъ да сокрушитъ)!

— Хвала теб Абдъ-Алла! — проговорили паломники и начали подавать шейху свои ладанки и амулеты. Большинство ихъ было завернуто въ шелковыя матеріи, и въ вид свертковъ носилось на груди или на ше; нкоторыя были даже вшиты въ одежду. Тутъ попадались, какъ пояснилъ Букчіевъ, и кусочки крыши Каабы и прахъ съ гроба Магометова, и камешки съ горы Арарата, втки дерева пророка изъ Мекки, и священная земля изъ Модины, по которой ступалъ посланникъ божій, и благовонія, составленныя изъ аравійской смолы и камеди, обладающія силой отгонять духа тьмы, и вода изъ фонтана Зинзенъ, биющаго въ храм Каабы, и цлыя зурэ Корана, написанныя на клочкахъ бумаги. Хеджабъ Абдъ-Аллы былъ самый сильный и дйствительный — это песчинка съ самаго гроба Магометова, облитая водою священнаго фонтана и завернутая въ шелковую матерію, одвавшую нкогда махмиль (имущество пророка, о которомъ мы скажемъ впослдствіи), на которой были написаны вс девяносто-девять титуловъ и именъ пророка. Этотъ талисманъ иметъ великую силу, и пожелай Абдъ-Алла, онъ могъ бы при помощи его „заключить дьявола въ темницу въ сердц скалы, какъ заключаетъ его Аллахъ во дни святого рамазана“.

Собравши талисманы на шелковый платокъ, старый шейхъ прочиталъ тукейатъ (особая молитва) изъ корана; провозгласилъ хвалу пророку, и потомъ именемъ божьимъ приказалъ дьяволу уйти отъ правоврныхъ или въ преисподнюю, или къ горамъ Кафа на край міра. Приглашеніе это онъ сопровождалъ поднятіемъ рукъ къ небу; затмъ онъ замахалъ по воздуху платкомъ, въ которомъ были заключены хеджабы. Посл этой церемоніи, Абдъ-Алла, какъ бы сдлавъ все, что могъ, услся спокойно у костра, скрестилъ свои ноги, опустилъ лицо на сдую бороду и забормоталъ молитвы. Другіе арабы тоже послдовали его примру, даже мои проводники, вообще плохо исполнявшіе свои религіозные обряди, разслись подобно великому шейху. Но шакалы не унимались.

Зато ночь была обворожительно хороша. Изъ-подъ темной зубчатой линіи горъ, идущихъ къ Петр, показался серебристый мсяцъ; онъ тихо выплылъ изъ-за каменныхъ громадъ, и, какъ лучезарный шаръ, покатился по небу. Поблднло темно-голубое небо, легкій серебристый свтъ пробжалъ по его темной лазури, какъ-то короче и блдне стали трепещущіе лучи звздъ, словно померкая, сбжали со свода серебристыя звздочки и утонули гд-то въ безконечной глубин надзвзднаго эира, какъ лучезарная царица, тихо плыла по небу луна и своею золотистою ризою наполнила колеблющійся воздухъ… Воздухъ затрепеталъ, утопая въ легкомъ сіяніи, пронизывающемъ каждый атомъ его; въ немъ утонули и вс тни, и горизонтъ, и вдали синющая полоса моря, и темныя громады аравійскихъ горъ, и мертвая блдная пустыня… Но затмъ ожило и небо, и земля, ожила пустыня, облитая фосфорическимъ свтомъ луны. Въ свтозарной дымк, окутавшей весь горизонтъ, возстали какія-то неясныя очертанія, какъ бы отраженія пустыни, какъ бы другіе горизонты, за которыми начиналось уже настоящее царство полумрака и тней.