Чтение онлайн

Положенный на песокъ, обвитый какъ кукла, лежалъ несчастный Хафизъ; случайные товарищи его по путешествію, сдружившіеся на долгомъ пути среди опасностей и лишеній, окружали его тснымъ кругомъ и читали молитвы. У многихъ на глазахъ были видны слезы; нкоторые рыдали; но тхъ отвратительныхъ причитаній и «улулеха» — этого, потрясающаго самые крпкіе нервы, вопля по умершемъ, на Восток исполняемаго тоже особыми спеціалистами и въ особенности женщинами, не было слышно вокругъ тла несчастнаго хаджи, потому что, вроятно, у него изъ окружающихъ не было ни одного родственника. Но тихая грусть, слезы, катившіяся по загорлымъ впалымъ щёкамъ хаджей, прошедшихъ огонь и воду, и горячія молитвы говорили о томъ чувств, которое одушевляло всхъ окружавшихъ. Въ этой безмолвной скорби высказывалось глубокое горе, рдкое у фанатика-мусульманина въ особенности по отношенію къ чужому человку; оно свидтельствовало о томъ, какъ дорогъ каждый членъ каравана, который можно назвать настоящею религіозною общиною. Въ самомъ дл, гд-нибудь въ Каир, нсколько мсяцевъ тому назадъ, собрались вмст во имя одной идеи нсколько человкъ, сплотились они во едино, бэ-иссле-лиллахи (во имя Божіе)! — выбрали себ хабира — главу и вожака, и пошли черезъ гори и пустыни, чтобы выполнить обтъ, данный Аллаху и великому пророку. Много выстрадаетъ потомъ такой мусульманскій паломникъ, прежде чмъ доберется до Каабы, много переиспытаетъ онъ, а потому вполн понятно, почему такъ сдруживаются между собою члены каравана хаджей. Это настоящіе «братья въ Бог», истинные «друзья въ пророк» — какъ ихъ называетъ одно арабское изреченіе.

Я стоялъ тоже молча, занятый иными чувствами, иными мыслями, при вид укутаннаго въ блый саванъ мертвеца. Мн представилась воочію одна изъ тхъ невдомыхъ міру смертей, которыя уставляютъ мертвыя пустыни какъ вхами — костями и черепами людей, погибшихъ на пути. Какъ memento more, стоятъ он на всхъ тропахъ, перескающихъ пустыню, какъ бы говоря путнику: «иди впередъ скоре, чтобы пройти это царство смерти…» Смерть и жизнь идутъ тутъ рядомъ, но смерть преобладаетъ надъ жизнью, — боле мертвыхъ, чмъ живыхъ… Стоитъ только изнемочь хотя на одни сутки и склонить свою усталую голову, — и новыя безвстныя кости заблются въ пустын и, торча изъ песку, будутъ говорить новому страннику: «и отъ тебя недалека смерть»!..

Минутъ десять продолжалось общее безмолвіе, и эти минуты казались часами. Солнце, уже выкатившееся теперь во всемъ своемъ величіи на безоблачномъ неб пустыни, освщало ярко блоснжный саванъ несчастнаго Хафиза, такъ что даже трудно было на него смотрть, и глаза отворачивались невольно; но и вокругъ негд было отдохнуть взору: вся окрестность блистала тмъ же нестерпимымъ свтомъ, а лучи аравійскаго солнца начали вновь опалять и безъ того опаленные мертвые пески. На восход солнца другого дня обыкновенно мусульмане хоронятъ своихъ умершихъ, чтобы червь тлнія не прикоснулся къ тлу правоврнаго на земл, чтобы лучи дневного свтила еще разъ облили трупъ своимъ живительнымъ свтомъ, прежде чмъ онъ будетъ погруженъ въ темную могилу. Уходя изъ міра и изъ жизни во прахъ, изъ свта во тьму, онъ долженъ уносить съ собою лучи свта, которые должны не потухать во мрак могилы, какъ не исчезнетъ безвстно и душа правоврнаго…

Старый Абдъ-Алла, какъ шейхъ и имамъ, приступилъ къ обряду погребенія немедленно, какъ только была готова могила. Пятеро хаджей длинными своими ножами и ятаганами, при помощи другихъ товарищей, работавшихъ просто руками, выкопали небольшую яму въ песк, саженяхъ въ ста отъ нашего становища. Мои, Юза и Рашидъ, усердно помогали имъ въ ихъ благочестивомъ занятіи; ханджары (длинные ножи) оказывали мн всегда большую услугу въ раскопкахъ, и теперь они работали, какъ лопаты, въ сыпучемъ песк. Не трудно рылась могила, но работа спорилась не быстро, такъ какъ часто ее прерывали обильными молитвословіями и отдыхами. Наконецъ выкопана была яма сажени полторы длиною и футовъ пять глубиною, — и настоящее погребеніе началось съ подобающею торжественностью.

Посл короткой молитвы, произнесенной шейхомъ, человкъ восемь хаджей на помочахъ, сдланныхъ изъ плаща покойнаго, подняли его трупъ и медленно понесли по направленію къ могил головою впередъ. Вся толпа громогласно возопила: ля-иль-аллахъ-аллахъ, у-Мухаметъ-расуль-аллахъ! Напвая медленнымъ и торжественно печальнымъ голосомъ слова этого символа исламизма, вс пошли вслдъ за покойнымъ. Многіе хаджи при этомъ плакали и шептали въ промежутки зурэ изъ корана. Мы съ Букчіевымъ замыкали шествіе, а Абдъ-Алла открывалъ его. Нсколько верблюдовъ, увлеченные толпою людей, признали своихъ хозяевъ и присоединились къ процессіи. Человкъ до шестидесяти участвовали въ этомъ погребальномъ шествіи. Только Ахмедъ да трое хаджей, ухаживавшихъ за умирающими собратами, остались въ становищ. Недалеко было до могилы, но наша печальная процессія продолжалась минуть десять, въ продолженіе которыхъ безостановочно слышалось мрное, потрясающее своимъ однообразіемъ и заунывнымъ напвомъ исповданіе мусульманской вры.

Абдъ-Алла снялъ свой голубой плащъ съ плечъ и положилъ въ могилу; въ этомъ акт должна была выразиться вся теплая привязанность его въ умершему собрату; на длинныхъ рсницахъ шейха виднлись крупныя слезы, катившіяся по щекамъ сдовласаго старца. На плащъ Абдъ-Аллы былъ опущенъ бережно трупъ Хафиза, причемъ ноги покойнаго были обращены въ юго-востоку, въ Мекк, по направленію Каабы, куда долженъ смотрть правоврный, даже въ могил. Когда вострубитъ Израфіилъ въ день судный, тогда возстанетъ и мусульманинъ прямо лицомъ къ Кааб и провозгласитъ исповданіе вры. Въ голубой плащъ обвернули покойнаго, чтобы этотъ плащъ съ плечъ самого шейха служилъ и гробомъ, и покровомъ, которыхъ нельзя достать въ пустын. Короткую молитву прочиталъ Абдъ-Алла надъ опущеннымъ въ могилу покойнымъ, и должно быть эта фэтха была очень умилительна, потому что прослезился даже Букчіевъ, до сихъ поръ довольно холодно относившійся ко всему обряду. Про другихъ хаджей и говорить нечего, они и не скрывали своихъ слезъ.

— Братья мои и друзья, — началъ наконецъ Абдъ-Алла посл долгаго молчанія, окончивъ религіозную сторону погребенія — эшхету-ипула-иль-аллахъ (исповдуйте, что Богъ единъ)!

— Ву-эшхету-ину, Мухаметъ-расуль-аллахъ (исповдуемъ, что Магометъ пророкъ его)! — отвчали вс въ одинъ голосъ.

Такое исповданіе вры, со стороны присутствовавшихъ при церемоніи, свидтельствовало, что они вс ручаются, что погребенный умеръ истиннымъ мусульманиномъ, и что ушедшій въ могилу и въ другой жизни, словами своихъ, оставшихся въ живыхъ товарищей, исповдуетъ исламъ.

— Господь благій и премудрый отнялъ отъ насъ товарища, — продолжалъ снова старецъ — онъ взялъ Хафиза съ земли, чтобы водворить его въ своемъ раю, гд встртятъ ангелы угоднаго пророку. Онъ много претерплъ ради Аллаха, и Аллахъ его помиловалъ)!.. Хафизъ молился у гроба пророка и у святого чернаго камня; онъ приносилъ жертву на гор Арарат; онъ былъ истый мусульманинъ, но дни его были сочтены. Его жены не увидятъ боле мужа, дти — своего отца, мы — своего друга; онъ останется здсь въ пустын, пока ангелъ смерти не позоветъ его на небо… На берегу тихаго Нила есть небольшая деревня; въ ней жилъ Хафизъ; я знаю его благословенный домъ, осненный пальмами, и онъ былъ всегда открытъ для странника. Добрый Хафизъ (да благословитъ его Богъ!) былъ радъ всякому гостю, и Аллахъ благословилъ его своею милостью за его благодянія… Но потомъ послалъ ему испытанія. Старшій сынъ Хафиза — Юсуфъ, былъ убитъ въ Судан въ войн съ шилуками; старшая дочь его Заина, красотой подобная цвту жасмина, утонула въ рк; любимая жена его была похищена изъ гарема пашею Хуссейномъ. Померкли дни Хафиза, какъ померкаютъ звзды передъ зарей. Онъ пошелъ со мною въ Мекку, чтобы молить пророка помиловать его, и Аллахъ услышалъ молитву праведнаго, призвавъ Хафиза къ себ… Садъ, орошенный небесною влагою, возраститъ цвты и плоды; роса, подобная жемчугу, разбросанная по трав, напитаетъ мотыльковъ; роза, преисполненная благоуханіемъ, дастъ плодъ и смена, — но земля, принявъ въ себя человка, не возраститъ изъ положеннаго въ нее — другого человка… Жизнь человка подобна сорванному цвтку…

Выстрлъ, похожій на хлопанье бича, раздавшійся недалеко отъ насъ въ ущель прервалъ краснорчіе Абдъ-Аллы. Онъ остановился на минуту, посмотрлъ въ сторону выстрла и закончилъ свою рчь обычнымъ призваніемъ имени Аллаха.

Онъ замолчалъ; потомъ нагнулся и обими пригоршнями бросилъ песокъ на завернутое въ плащъ тло Хафиза; за нимъ четверо арабовъ начали руками и ногами сбрасывать песокъ въ могилу, произнося: хауэнъ-аалейна, я-раббэна (помилуй насъ, Господи)! Скоро было засыпано, виднвшееся сначала голубымъ пятномъ изъ-подъ золотистаго песка, тло погребеннаго; могила его сравнялась съ землей, и надъ нею поднялся небольшой холмикъ изъ песку.

— Эльхамди-лиллахи! — проговорили арабы вслдъ за Абдъ-Аллою и пошли прочь отъ могилы.

А солнце по прежнему свтило ярко и горячо, наполнивъ всю пустыню и воздухъ безпредльнымъ сіяніемъ. Но не долго кости Хафиза будутъ лежать въ земл; гіены и шакалы разроютъ своими лапами небольшой холмъ, и разбросаютъ обглоданныя кости безвстно погибшаго путника по пустын, чтобы напомнить и другимъ о смерти… Скоро люди, забудутъ о Хафиз, но — вритъ мусульманинъ — не забудутъ его небожителя: Мункиръ и Накиръ, два ангела, придутъ тотчасъ же навстить покойнаго и спросятъ его, доволенъ-ли онъ вчнымъ сномъ и могилою. И когда онъ дастъ утвердительный отвтъ, тогда душа его придетъ и послдній разъ взглянуть на покинутое тло, чтобы возлетть въ заоблачныя выси, а тамъ Аллахъ въ день судный взвситъ все содланное Хафизомъ на земл и разсудитъ по справедливости…

Мрачные возвращались хаджи отъ могилы въ своему становищу, какъ будто они оставили въ ней самое дорогое для нихъ всхъ. Даже мой веселый Юза былъ хмуръ, какъ осенняя ночь, что вовсе не шло въ его подвижному лицу.

Было еще довольно рано, и пустыня не успла сдлаться раскаленною печью, а потому я, чтобы разсять непріятное впечатлніе, оставленное похоронами Хафиза, отправился вмст съ моимъ Юзою вдоль ручья по ущелью, въ надежд развлечься охотою. На утренней зар въ камняхъ я слышалъ верещанье куропатокъ и перепеловъ и крикъ каменнаго козла (carpa sinaitica), а потому надежда встртить какое-нибудь живое существо не была невозможною, тмъ боле, что Абдъ-Алла уврялъ, будто въ ближайшихъ въ намъ горахъ очень многочисленны еще даманы или жиряки (hyrax siriacus), которыхъ онъ называлъ «уерберами», часто встрчающіеся въ горахъ Каменистой Аравіи.