Чтение онлайн

Все было хорошо и прекрасно вокругъ. Одинъ темный худхудь, да проклятая гіена все продолжали стонать въ грозной дебри горнаго ущелья, которое выходило близко въ становищу, выпуская изъ своей каменной груди нашъ ж у рчащій ручеекъ съ кристальною водою. Страшныя заклятія, которыми можно вогнать дьявола въ камень и поворотить землю, и священные талисманы, обладающіе могучею силою, не могли испугать ни совы, ни гіены, вроятно, и не помышлявшихъ объ ужасныхъ орудіяхъ, направленныхъ на ихъ головы благочестивыми хаджами.

Долго я стоялъ погруженный въ раздумье, забывъ даже о томъ, что полчаса тому назадъ собрался было пойти въ своимъ паціентамъ, казавшимся издалека настоящими блыми пятнами, особенно выдлявшимися изъ слегка озаренной луною мрачной массы каравана. Легкій стонъ одного изъ несчастныхъ прервалъ мои размышленія и направилъ мои мысли опять къ нему. Несчастный просилъ пить, а взявшіеся сидть около больного арабы, испугавшись крива худдуда и марафила, бжали со своего поста и столпились въ кучу вокругъ Абдъ-Алли, какъ бы ища защиты подъ снію сдовласаго шейха. Посл глотка теплой воды съ виномъ и перемны теплыхъ компрессовъ моему паціенту стало лучше, и онъ опять погрузился въ то полузабытье, изъ котораго легко перейти въ иной міръ, не просыпаясь, но изъ котораго вывести его едва ли было возможно при самыхъ даже утонченныхъ терапевтическихъ пріемахъ. Безоружный, какъ врачъ, безсильный вполн, я могъ быть только нмымъ свидтелемъ и пассивнымъ участникомъ сцены, разъигрывавшейся на моихъ главахъ. Передо мною уже умеръ одинъ несчастный, два другихъ умирали тою же ужасною, къ несчастью, медленной смертью. Страшно было смотрть на эти осунувшіяся, пріостренныя черты лица, на эту характерную его синеву, на эти зловщія круги подъ глазами, синія губы и потухшіе глава, и ужасную худобу всхъ, какъ бы высыхающихъ членовъ, что такъ характерно для холеры — этой ужасной болзни, которая лишаетъ организмъ его дятельной подвижной силы — всхъ его соковъ. Страшно было смотрть, но еще страшнй было представлять что помочь уже ничмъ нельзя, когда смерть носится уже надъ нашими живыми мертвецами, ретъ, быть можетъ, и надъ нашими головами, готовая выхватить облюбленную жертву… Въ эту чудную ночь, казалось, должна быть далеко всякая мысль о смерти, но условія были такъ исключительны, что мн, по крайней мр, ни о чемъ другомъ и не думалось, какъ только о смерти и болзни. Грозный призракъ страшной эпидеміи носился, какъ живой, передъ моимъ воображеніемъ и подавлялъ вс другіе образы и представленія своею ужасною реальностью, которой прообразомъ мн являлся изможденный трупъ, только что похищенной холерою, жертвы.

А ночь была по прежнему упоительно хороша, и воздухъ благоухающій такъ и трепеталъ въ лунномъ сіяніи, такъ переливались его живительныя струи, наполняя грудь жизнью и радостью существованія… Зачмъ же эта ужасная встрча, думалось мн, зачмъ смерть является тамъ, гд все должно говорить о жизни?.. Зачмъ такіе ужасающіе контрасты?

Вой гіены между тмъ сталъ видимо приближаться; онъ слышался уже вблизи отъ нашихъ верблюдовъ. Рашидъ сперва хотлъ отогнать несносное животное, но потомъ, какъ ужаленный змею, вроятно, вспомнивъ, что это не гіена, а саахръ или марафилъ, вернулся назадъ и прижался ближе къ толп трепещущихъ арабовъ. Видя смущеніе своего беззавтнаго храбреца и желая хотя немного успокоить волненіе суеврной толпы, я ршился прогнать ночного хищника, вой котораго началъ разстраивать въ эту ночь даже мои крпкіе нервы. Но едва я, взявъ свою берданку, направился черезъ шатры хаджей и верблюдовъ, лежавшихъ со связанными ногами и пережевывавшихъ жвачку, какъ Абдъ-Алла остановилъ меня словами предостереженія.

— Куда ты благородный хакимъ-московъ? Вдь ты идешь на врную смерть, потому что это не зврь, а саахръ, — клянусь Богомъ! Останься у костра твоихъ друзей и у хеджаба Абдъ-Алли; сюда не подойдетъ трижды проклятый, потому что онъ побоится гнва пророка. Бойся, чтобы его айетель-хассидъ (злой глазъ) не увидлъ тебя вдали отъ святого покрова Магомета; онъ пронзитъ твое сердце, прожжетъ твой мозгъ и попалитъ твои внутренности. Не ходи, храбрый московъ. Послушайся Абдъ-Алли. Твое ружье не можетъ убить марафила — да проклянетъ Господь врага человка!

Предоставивъ Букчіеву разубждать старика шейха и ршившись хотя немного успокоить переполошившійся караванъ, я былъ твердъ въ своемъ намреніи и быстро пробирался между верблюдами, пережевывавшими колючій бурьянъ, обильно росшій у нихъ подъ ногами, и направился въ горамъ, откуда слышался еще вой гіены, и по временамъ — горной совы.

Я подошелъ въ ручейку; тихо журча, онъ катился по своему песчаному ложу, блистая серебряными и жемчужными струйками, слегка змившимися отъ камней, загромождавшими путь. Такъ и хотлось зачерпнуть этихъ перловъ и алмазовъ, сверкавшихъ подъ ногами на подобіе баснословной розсыпи, такъ и хотлось умыться этою серебристою влагою, чтобы „заблистать красотою подобно гуріямъ Магометова рая, умывающимся серебристою водою райскихъ фонтановъ“. Кругомъ было такъ торжественно и спокойно, что если-бы не вой гіены, раздававшійся за скалою, какъ надгробный вопль надъ мертвецомъ, лежавшимъ непогребеннымъ въ караван, то можно было бы вспомнить одну изъ тхъ безмолвныхъ лунныхъ ночей, которыя описываетъ волшебными красками „Тысяча и одна ночь“.

Пройдя съ четверть версты по теченію ручейка, я подошелъ къ каменной громад, подходившей съ сверо-востока и замыкавшей въ себ узкую горную уади. Какъ узкая трещина, въ стн чернлось ущелье; его мрачныя, словно прорубленныя, скалы расходились, казалось, только внизу, чтобы образовать ложбинку для ручейка, да на верху, чтобы пропустить снопъ серебристыхъ лучей въ мрачную тснину.

Все ущелье было загромождено камнями, разбросанными въ хаотическомъ безпорядк, и въ каменной стн тснины, и на пути извивающагося змйкою ручейка. Когда я вступилъ въ эту горную трещину, когда охватили меня отовсюду каменныя стны въ свои холодныя объятія, — какъ-то грустно защемило сердце; мн показалось, что я изъ вольнаго простора сіяющей пустыни попалъ въ темницу, изъ трепещущаго, пронизаннаго фантастическимъ свтомъ, воздуха — въ какую-то мрачную, давящую своею неподвижностью атмосферу. Настоящимъ входомъ въ Дантовъ адъ мн казалось это дикое ущелье, которое Абдъ-Алла поэтически прозвалъ почему-то сердцемъ дьявола — кхольбы-эль-шайтанъ.

Гіена, почуявъ приближеніе человка, быстро начала удаляться; ея вой уже слышался все выше и выше и вмст съ тмъ все дальше и дальше, такъ что два мои выстрла, пронесшіеся съ грохотомъ по ущелью и отдавшіеся по нскольку разъ въ горныхъ дебряхъ, служили скоре указаніемъ несносному животному, чмъ дйствительною угрозою. Посл выстрла совсмъ замолкъ марафилъ и саахръ — волшебникъ, испугавшійся не столько гнва пророка и заклинанія съ талисманами Абдъ-Алли, сколько выстрловъ берданки, которые дйствительно были очень эффектны въ мертвой тишин ночи въ горномъ ущель. Даже мрачный худхудъ, другъ афритовъ, до сихъ поръ, несмотря на вс проклятія и самыя ужасныя пожеланія арабовъ, продолжавшій сзывать духовъ пустыни, замолкъ посл двухъ выстрловъ, потрясшихъ всю окрестность. Простякъ Рашидъ, восхищенный эффектомъ берданки, все-таки утверждалъ, что, вроятно, сами африты попрятались по своимъ норамъ и ущельямъ, если они прогуливаясь вблизи, заслышавъ ружье москова, не испугавшагося ихъ близкаго присутствія.

Настоящимъ побдителемъ я вернулся въ нашъ лагерь.

— Аллахъ-арханкулъ, эффенди (Господь тебя помиловалъ господинъ)! Машаллахъ (да будетъ восхваленъ Богъ)! — встртили меня при моемъ возвращеніи.

— Субхану-ву-талэ (Ему честь и слава)! — отвилъ я, стараясь попасть въ тонъ мусульманъ. Этотъ отвтъ до того пріятно поразилъ Абдъ-Аллу, что онъ пожелалъ мн столько благополучій, что я не понялъ и десятой доли ихъ.

Было уже далеко за полночь, когда я воротился съ цлью поскоре лечь спать. Луна сіяла въ полномъ величіи на серебристой синев неба, озаряя спавшую непробуднымъ сномъ пустыню; костры потухали по недостатку топлива; верблюды дремали сладко; только люди еще не могли успокоитбся. Долго еще продолжались толки и шопотъ и разговоры; много еще было прочтено молитвъ и стиховъ изъ корана, много душеспасительнихъ изреченій было произнесено для назиданія некрпкимъ въ вр; много еще проклятій раздалось въ ночной тиши несчастнымъ афритамъ, худхуду и марафиламъ, которымъ, вроятно, пришлось бы разсыпаться въ прахъ, если-бы хотя одна сотая пожеланій, сыпавшихся на ихъ головы, могла бы исполниться… Мало-по-малу, однако, вс начали поуспокоиваться. Абдъ-Алла, пожелавъ мн спокойной ночи, отправился въ свою палатку.

— Леилькумъ-саиди (пріятнаго сна)! — отвчалъ я ему по-арабски, подученный Букчіевымъ.

— Раббэна-таликъ-муселемъ-эффенди (Господь да сохранитъ, тебя, благородный господинъ)! — проговорилъ самымъ нжнымъ голосомъ старый шейхъ, уже опуская полотнища своего шатра.

Двое часовыхъ были оставлены на всякій случай Абдъ-Аллою; съ своей стороны, я поставилъ на первую очередь Рашида. Вс трое ночныхъ караульныхъ собрали со всхъ костровъ оставшійся горючій матеріалъ, зажгли огонекъ, осмотрли тщательно оружіе, и закуривъ свои длинныя трубки, которыхъ было много у хаджей, расположились коротать свою очередь до второй смны. Когда Ахмедъ и Юза улеглись, а Букчіевъ забрался подъ свой шатеръ, я обошелъ еще разъ весь караванъ, уже начинавшій укладываться, а потомъ и самъ собрался. отдохнуть посл треволненій ночи.

Какъ изваянные изъ камня, высились верблюды, лежавшіе неправильнымъ кругомъ около нашей стоянки; палатки и покрывала, натянутыя на ружья и, палки, разбросанныя въ безпорядк корзины съ провизіею, занны и зимзимы (кожаные мшки съ водою), кое-гд торчавшія ружья и пики, и кучка людей у небольшого востра — все это, залитое луннымъ сіяніемъ, представляло чудную картину, которой декораціями служила только блистающая пустыня, да блдно-голубое небо, подернутое серебристою, дымкою, сливающеюся съ горизонтомъ.

Какъ и въ прежнія ночи, проведенныя въ пустын, я не хотлъ спать въ палатк, а предпочелъ лечь подъ покровомъ голубого неба, вдыхая бальзамическій ночной воздухъ пустыни. Подложивъ толстое одяло въ углубленіе въ песк, а свою походную сумку подъ голову, и прикрывшись простынею, я улегся рядомъ съ Ахмедомъ и Юзою, уже давно спавшими богатырскимъ сномъ въ ожиданіи своей очереди. Событія послднихъ дней прошли длинною вереницею въ моемъ воображеніи, невольно я перебиралъ ихъ по одиночк, какъ бы стараясь запомнить хорошенько. Переходъ черезъ пустыню въ 40° жары, хорошій отдыхъ въ Акаб посл перенесенныхъ страданій въ глубин Синайскаго полуострова и на берегахъ Краснаго моря, встрча съ паломниками и антропологическія наблюденія надъ арабами на пути — вотъ въ общемъ все, чмъ наполненъ былъ мой дневникъ за послднее время. Хотя я давно ожидалъ встртить паломниковъ Мекки, и хотлъ, если возможно, провести съ ними нсколько часовъ, но все-таки я никогда и не думалъ, чтобы можно было такъ близко сойтись съ мусульманскими фанатиками — хаджами, и встртить среди ихъ два такихъ различныхъ типа, какъ Абдъ-Алла и нашъ Букчіевъ.