Муж есть муж
Шрифт:
Неизъяснимая прелесть.
Вот, что я испытываю, вдыхая воздух этого пляжа. Я думаю о времени, когда учила Шатобриана наизусть. Я хотела всю жизнь заниматься греческим. Но что значит “заниматься греческим” в наши дни? Иметь крохотный класс молодых фанатиков? Переводить отцов Церкви? Кавафи? Афинские журналы? Заниматься греческим… Разве это еще профессия? Моей профессией стал Жан. Моей профессией и моей жизнью. Я была унесена рекой, у меня не было времени раздумывать. Тем хуже для греческого. Тем хуже для меня. На что еще можно надеяться в сорок пять лет, когда ты женщина?
– Надеяться не на что!
– говорит женщина рядом со мной.
– Уф!
– отвечает ее спутница.- Почему ты так говоришь?
– Ну что ему надо?! Я читаю Ле Монд каждый вечер! Я глотаю по четыре книжки в месяц! Хорошо! Я уродина? У меня плохо пахнет изо рта? Нет! Так ты мне можешь сказать, почему он меня не целует?
– Не ищи. Они все сволочи.
Я немного смущена. Мои соседки вовсе нет. Та, у которой проблемы, бросает взгляд на Мучеников и шепчет в ухо другой что-то, от чего обе смеются.
Раздосадованная, я иду плавать и в теплой воде вновь обретаю радость и веселье. Я уплываю далеко-далеко. Маленький кораблик проходит в нескольких метрах от меня. Мне кричат с палубы.
– Хотите подняться?
Нет. Но я нахожу в вашем предложении неизъяснимую прелесть…
Я плыву на спине.
– Алисочка! Выходи, пока я сама за тобой не пришла!
Я плыву под водой. Я толкаю маленького мальчика, он выныривает рядом со мной, плюясь как кит концом своей ныряльной трубки.
– Не больно?
– Не больно!
– Наперегонки?
– Наперегонки!
Он побеждает, и мы оба в восторге. Я даже не знаю его имени. Я никогда его больше не видела. Это и есть жизнь.
Как сорок лет назад, проходит продавец с тяжелой коробкой на боку, наполненной оладьями в сахарной пудре, а вскоре, с помощью легкого ветра, и в песке. Это вкусно. Воспоминание хрустит на зубах, соленое, как слеза.
Я пьяна от выпитого солнца, от пахучего масла, от воды «Камарго», от морской волны, от слов, криков, Шатобриана, Мерри-Лука…
У меня болит голова.
Я плохо себя вела. Я слишком долго забавлялась. Я буду немного больна. Если бы я слушалась свою бабулю… так тебе и надо, Людовикочка!
Но мне наплевать.
Я встретила Надежду!
– Боже мой! Солнечный удар!
– закричал Люсьен, видя, как я, словно сомнамбула, поднимаюсь по трем ступенькам входа.
За олеандром я заметила девочку с косичками и в очках, она поднялась мне навстречу. Люсьен последовал за мной до регистратуры, где мадам Пакэн умоляла кого-то по телефону:
– Я прошу вас! Не покидайте меня!
– сказала она, кладя трубку.
У нее был измученный вид. Потом она увидела меня и закричала:
– Боже мой! Солнечный удар!
Я пробормотала:
– Я не буду ужинать, - и была захвачена приступом дрожи и зевоты.
– Ну что, мой маленький крабик, мы слишком задержались в бульоне?
– Люсьен! Вы фамильярны!
– упрекнула мадам Пакэн.
– Я не фамильярен, я нежен!
– сердито поправил он, опуская заказ в раздаточное окошко.
Мадам Пакэн вздохнула:
– Тяжело одинокой женщине содержать такой дом, как этот! Командовать мужчинами, какой крест! А потом в наши дни тяжело найти квалифицированный персонал! Я не говорю о Люсьене. Он знает свое дело. Но он странный…
Она понизила голос, посмотрела, что никто не может нас подслушать и прошептала мне на ухо:
– Иногда я спрашиваю себя, не пишет ли он книгу! Но я говорю, говорю, а вы здесь вся в лихорадке. У вас есть аспирин? Нет. Я скажу, чтобы его вам принесли с большой чашкой вербены. Ах! Я так замотана! Угадайте, кому я только что звонила? Водопроводчику! У нас открутили все краны в туалетах… и я знаю, кто! Но я ничего не могу сказать! Клиент всегда прав, и особенно ребенок клиента! А водопроводчик говорит мне, что такой модели больше не найдешь! Прошлогодняя модель! Но я докучаю вам! Ложитесь, спите подольше, вам это пойдет на пользу, и, если завтра вам не станет лучше, я попрошу у доктора Фавара прийти осмотреть вас с утра. Это друг, он перегружен, но для меня…
Мадам Пакэн. Красивая девушка тридцати восьми с половиной лет. Усталая. Озабоченная. Тонкая. Слишком тонкая. У нее-то нет солнечного удара. Никакой опасности, что она его получит хоть раз за лето. Она бледная от бессонных ночей, когда переписывает счета, чеки, квитанции, зарплатные листы сезонного персонала. Каждый день она в новой блузке. Безупречной. Новые брюки. Веселые. Прекрасно сшитые. Я никогда не видела ее непричесанной. Ее лак для ногтей сверкает, как китайская эмаль. Вот это и есть героизм. Я надеюсь от всего сердца, что доктор Фавар, несмотря на занятость, находит время иногда ее проведать. Мадам Пакэн, я хотела бы, чтобы мужчина заключил вас в свои обьятия… я знаю, что ничего не могу для вас сделать, и вздыхаю. Люсьен, проходящий мимо с блюдом даров моря обьявляет:
– Если вы не будете лежать в постели через пять минут, я отнесу вас туда и подоткну вам одеяло!
– Вы видите!
– восклицает мадам Пакэн.
Горничная с этажа принесла мне аспирин и вербену. Когда я выпила и легла, молоточки мигрени в голове поутихли.
Кто-то очень тихо постучал в дверь.
Удивленная, я не ответила.
Легкий шорох в прихожей…
Я спрашиваю:
– Кто там?
– Это я.
Маленькая девочка стояла у изножия моей постели. Она, должно быть, сама испугалась своей дерзости, потому что спросила у меня:
– Вы не сердитесь?
– Сержусь? Почему?
– Что я пришла вам докучать?
– Но ты мне не докучаешь!
– Просто тетушка все время говорит: “Не докучай клиентам!”
– Тетушка?
– Тетушка Кристина. Хозяйка отеля. Она взяла меня из-за мамы.
Она подошла поближе. Она уже казалась менее опасливой.
– Хотите, я налью вам чашечку?
– Если ты хочешь.
– Это вкусно?
– Нет, но это помогает.
– Вы были очень красная… Вы это пьете чтобы быть менее красной?
– Да.
Я опустошила чашку.
– Я заберу у вас поднос?
– Очень мило с твоей стороны.
– У вас есть дети?
– спросила она, сев на мою кровать.
– Да. И даже одна внучка.
– Вы бабушка?
– Да.
Она рассмеялась.
– Никогда не видела такой красной бабушки!
Я тоже рассмеялась. Она была обворожительна .
– Сколько тебе лет?