Муж есть муж
Шрифт:
– Девять с половиной.
– А как тебя зовут?
Она в смущении опустила голову.
– Я ждала этого вопроса.
– Ты не хочешь называть свое имя?
– Оно дурацкое! Я никогда не встречала никого с таким дурацким именем, как мое! Меня зовут Селеста.
Я протянула ей горящую руку:
– Хорошо же, Селеста, сегодня твой день, ты нашла: меня зовут Людовика.
Она разразилась смехом, потом резко остановилась:
– Вы придумали это только чтобы доставить мне удовольствие?
– Хочешь посмотреть мои документы?
– Я вам верю, - сказала она серьезно.
Я умирала от желания уснуть. Аспирин и вербена вызвали оцепенение. Я подавила зевок.
– Я могу лечь с вами?
– спросила Селеста.
– Конечно!
Она вытянулась рядом со мной, положив голову мне на плечо. Я обвила ее руками, несколько ошеломленная этим, свалившимся на меня с неба материнством.
– Моя мама очень больна, - сказала она, не глядя на меня.
– И это из-за нас…
– “Нас”?
– Меня и моих братьев… Со мной не всегда просто, но можно ладить. Но не с моими братьями. Кошмар… Кстати, тетушка сказала папе: “ты можешь послать мне малышку, но мальчишек я не хочу!” Когда у тебя дело… Конечно, она не может заниматься мной, а я не осмеливаюсь одна пойти купаться… но все-таки мне повезло! Я не хотела идти в приют!
– А твой папа?
– Он мужчина, - сказала она обреченно.
– Вы знаете, что это такое. Хотите погасить свет?
И, не ожидая моего ответа, она погрузила нас в темноту. Потом она выскользнула из моих рук и исчезла в ночи.
– А! Это я!
– провозгласил торжествующий голос. Это Люсьен принес завтрак! Ну не баловство ли?
Он ставит поднос на стол, раздвигает шторы, открывает окно в сверкающий день. Он поворачивается и смотрит на меня.
– Да, больной будет жить, знаете ли! У нас веселый взгляд! Мы не шелушимся!
Он дает мне поднос, на котором лежит цветок и Миди Либр (газета, выходящая на юге Франции).
– Это создает ощущение дорогого отеля, - говорит он.
– Это рекламирует меня и восхищает Мадам! Хотя… - он садится на мою кровать, как все, кто входит в мою комнату - хотя в действительно хорошем заведении ни за что бы не дали одинокому мужчине нести завтрак одинокой женщине…
– Что, нет?
– Нет! Вы можете мне поверить, я прошел три посольства! Просто малютка мамаша Пакэн слегка огорошена событиями.
Он с материнской заботой кладет сахар в мой чай, мешает ложечкой, мажет маслом тартинку, открывает горшочек варенья, разворачивает салфетку… Очень приятно, когда вами кто-то занимается!
– Это правда, что вы пишете книгу?
Он поднимает руки к небу и убеждает меня, что, Слава Богу, он до этого еще не дошел.
– Писать книгу! Болезнь века! “Я был педикюрщиком Фара Дибы" (Вдовы иранского хана)и шмяк! 858 страниц! 59,25 франков, плюс налог. Какое убожество! В конце концов, каждая эпоха пишет свою литературу сама. Мы имеем то, чего достойны.
Он смотрит, как я ем и умиляется.
– О! Вкусное валеньице! ням! ням! ням! для кокетки обьеденьице! Кокетка не ужинала! Была вся красная, знаете ли.
Я смеюсь с полным ртом.
– Люсьен, я хотела бы привезти вас к себе домой!
– Мадам об этом не пожалеет! Я один из редких служащих. Еще той эпохи, когда умели заниматься столовым серебром.
– Но я не собираюсь везти вас, как служащего! У меня нет на это средств! Я хотела бы пригласить вас к себе домой, как друга!
Он целует мне руку, потом спрашивает:
– Мадам говорит серьезно?
– Очень!
– Но знайте, я приеду!
– Очень надеюсь!
– У меня есть три дня в начале сентября, прямо перед круизом.
– Круизом?
– Да, каждый год я позволяю себе маленький круиз. В прошлом году это был Шпицбург. В этом году - греческие острова.
Он разражается смехом:
– Я очень требователен к персоналу!
– Конечно!
– И я не терплю фамильярности!
– Этого еще не хватало!
– Ах! Вы мне сразу понравились, - сказал он, разглаживая отворот моего одеяла.
– Я очень люблю женщин… Когда я вижу, как они приезжают, - и особенно, когда они одиноки - я говорюб себе: “Люсьен, в чем проблема? Что ты можешь сделать?” Но я не могу сделать всего! Женщины очень несчастны, знаете ли. Посмотрите на бедную мадам Пакэн! А Роковая Красотка? Фиалковые глаза напротив вас. Они все одиноки в мире…
– А я?
– Вы?
– В чем проблема?
– Вам необходимо хорошенько выспаться!
– сказал он, поднимаясь.
Потом он с видом знатока провел пальцем по столику у изголовья, заметил, что уборку делали свиньи и ушел, отправив мне воздушный поцелуй.
Какой он был бодряший! Ах! Я прекрасно себя чуствовала! Я посмеялась. Я выспалась, мой солнечный удар прошел. Была хорошая погода, клубничное варенье было вкуснющее, и мне хотелось петь.
Смотри-ка, мама! На первой странице «Миди Либр» ее большая фотография. Изысканная.
“Сенатор Кампердон у источников Фонкода. Наша статья на странице 3.”
Я открываю газету и застываю с чашкой чая в воздухе. Эта несчастная илотка (илоты - раса рабов в древней Спарте), пойманная обьективом на пороге Фонкода, ведро в одной руке, метла в другой, с носовым платком на голове, это должно быть я, поскольку подпись гласит:
“Дочь сенатора, крестница адмирала, жена дирижера, она - сама простота”.
Это я? Но это невозможно! Надо же что-то делать! Мне хочется удушиться между двух матрацев, утопиться в раковине и изьять весь выпуск газеты. Этот человеческий мусор - я? Достойная труженница! Buona, buona…La Mamma! Если я буду продолжать в том же духе, я скоро буду напоминать тех старух, которыми кишит Гомер и которые, иногда, встречая юную богиню со свежей грудью, целуют ей колени, почтительно шамкая беззубым ртом:
– Добрый день, красавица!
Я в последний раз смотрю на себя на этой ужасной фотографии.
Решение принято.
Мне надо пойти повидать мою подружку Морисет
Глава 8
Ровно с 12:59, с берега моря курсом ост-зюйд-ост, я вошла на террасу и направилась к своему столику.
Люсьен жестом остановил меня:
– Это место занято, мадмуазель.
– Мадмуазель? Люсьен, друг мой, о чем вы?
Обалдевший, возвращенный к реальности звуком моего голоса, Люсьен остался передо мной нем и недвижим. Надо сказать, было от чего удивляться.