Чтение онлайн

Нежное создание парило в воздухе, следуя за поездом. Ее глаза были устремлены на меня. Они манили, и сила их притяжения была столь велика, что мне захотелось к ней, туда – в белое и чистое раздолье.

Я явственно видел ее безгрешное лицо, которое покоряло и в то же время выворачивало меня наизнанку. Выглянувшее из облаков солнце ослепило мои глаза, и она исчезла. Искать ее не имело смысла.

– Вы уже встали? – подал голос Тимур.

– Как видите, – сухо ответил я.

– Давно я так не спал, – зевнул он.

Наташа принесла мне чай. Ее пухлые губы все также были растянуты в улыбке и, как я понял – в дежурной улыбке.

Проводив ее взглядом, но уже безразличным, я как никогда ощутил свою ничтожность. Я самое настоящее ничтожное животное.

– Тимур, пейте мой чай, я не буду, – сказал я, упершись взглядом в одну точку.

Тимур не стал меня беспокоить, видимо, понимал, что я в дурном настроении. Так мы, молча, докатили до Москвы.

На перроне Наташа даже не взглянула на меня. Если я был животным, так сказать, самцом, то она самая обыкновенная самка, подумал я. А потому, какие могут быть претензии?

– Счастливо вам! – попрощался я с Тимуром.

– И вам того же! – ответил он взаимностью.

Я пожал Тимуру руку. Не успел я сделать шаг в сторону вокзала, как увидел, что к Тимуру кинулась девушка, повиснув на его шее. Взирая на влюбленных, я чуть было не пустил слезу.

Я смотрел на девушку, а видел свою первую и единственную любовь – Ирину, ангелочка, которая не так давно за окном поезда манила меня к себе. Я смотрел на девушку, а видел ту, с которой когда-то, много лет назад, меня разлучила моя ведьма.

Не в силах продолжать смотреть на влюбленную пару, я, подавленный, достал телефон, чтобы отправить смс-сообщение своей жене Заре.

Прощай, Семен Семенович. Здравствуй, Сема. Нет, Семка, мать твою…

Да, жизнь удивительна. Она полна сюрпризами.

Это произошло давно, когда еще на наших улицах преобладал красный цвет, особенно в праздничные дни. И когда большинство наших граждан верили в светлое будущее, которое, увы, так и не наступило.

Мне было тогда шесть лет. Наша семья жила на окраине города в одноэтажном доме рядом с дорогой, ведущей из центра в аэропорт. Дом был до такой степени старым, что буквально на глазах рассыпался. Его внутренняя часть выглядела сносно, а вот наружная – катастрофически. Но мой отец не помышлял его ремонтировать, ибо говорил, что нам в нем все равно не жить и что мы вот-вот переедим в новую квартиру.

Отец, мать и я радовались перспективе переезда, а вот бабушка, наоборот, очень переживала из-за этого: она, как большинство пожилых людей, держалась за все привычное. Но в один прекрасный день она смирилась с мыслью о переезде. Как-то она сказала: «Все равно мне умирать здесь».

После этих ее слов мне часто приходилось слышать от матери, что бабушка болеет, а потому я должен быть с ней ласковым. Не замечая никаких признаков болезни у бабушки, я не мог понять: чем же она болеет? В итоге по своей наивности, я пришел к тому, что мать говорит мне о бабушкиной болезни только потому, чтобы я всего-навсего не шалил, когда она приглядывала за мной.

Ошибочность своего детского суждения я понял тогда, когда в одно солнечное утро, оставшееся в моей памяти как серое и туманное, я увидел заплаканные глаза матери, печальное лицо и растерянный взгляд отца, а потом бездыханное тело бабушки на ее всегда белоснежной кровати. Мужественная женщина скрывала от меня свою тяжелую болезнь, вот я и не мог тогда разобраться. Я долго плакал у ее кровати: слезы лились из моих глаз так, что все происходящее вокруг я видел расплывчато, будто через стекло, по которому потоком стекала вода.

После смерти бабушки меня, оставшегося без присмотра, определили в детский сад. Поначалу меня провожала туда мать, а потом я стал обходиться без ее сопровождения. Мать лишь переводила меня через дорогу, а дальше, примерно с полкилометра, что оставалось до детского сада, я топал один, напичканный ее инструкциями: ни с кем никуда, не сворачивать с дороги, никого не трогать и так далее в том же духе. Надо сказать, что ее напутствиям я следовал не всегда.

Мать стала отпускать меня в сад одного, потому что, во-первых, считала меня вполне самостоятельным мальчиком, а во-вторых, время тогда было спокойное. Таких уродов, которые могли бы чем-то навредить малому ребенку, еще не было. Во всяком случае, в нашем районе, где друг друга все знали, их точно не было.

Но обратно из детского сада меня не отпускали одного. Воспитатели не могли взять на себя такую ответственность. И это несмотря на то, что по своей смышлености, как считали они, я должен был уже ходить в школу, а не в детский сад. Так что домой я возвращался с матерью и, как правило, из всех детей детского сада его стены покидал последним.

Рядом с детским садом стояло здание, окруженное железной оградой. Дом, где располагался детский сад, тоже был с железной оградой, но она бала такой жиденькой, что через нее с любого места мог пролезть взрослый человек, тогда как через ту ограду могла проскользнуть разве что мышь. Причем, ограда детского сада была красивой, а та – ужасной, придававшей и без того не радевшему глаз зданию зловещий вид.

Это было добротное старинное здание, но со своими темно-серыми стенами и зарешеченными овальными окнами, оно напоминало мне маленькую крепость, это в лучшем случае, а в худшем – тюрьму времен царя гороха.

Когда мы, детсадовские дети возвращались домой, там во дворе дома играли дети нашего возраста. Поначалу я подумал, что этот дом такой же детский сад, как и наш, но потом с каждым новым днем стал понимать, что это не так, ибо дети там были совсем другие. Они были одеты убого, вели себя как-то дико, а главное я никогда не видел, чтобы за ними приходили их родители.

Как-то раз, проходя с матерью мимо этих странных детей, я, указывая на них, спросил у нее:

– Мам, а что это?

Мать, у которой никогда не сходила с лица улыбка, помрачнела и, как бы ни желая об этом говорить, после долгой паузы все же ответила:

– Это детский дом, сынок. Там живут дети, как видишь.

– А почему они не живут дома? – продолжал выяснять я.

– Видишь ли, у них пока нет дома, – сказала она и нежно погладила меня по голове. Сейчас я догадываюсь, что она подумала, погладив меня.

– Что ты говоришь? Если у них нет дома, то где же живут их родители? – не успокаивался я.

– Но у них нет родителей, – пояснила мне мать.

Я возмутился:

– Откуда они взялись, если у них нет родителей?

– У них были когда-то родители, а теперь нет…

– Они умерли, как наша бабушка? – предположил я.

– Да, – с грустью сказала мать.

Еще свежа была рана, полученная мною смертью бабушки, а я вновь содрогнулся ужасной стороной жизни. По моей еще неокрепшей натуре был нанесен второй удар, вызвавший у меня невыносимую боль и горечь. Представив себя на месте этих детей, я испытал страх и всепоглощающую тревогу.