Чтение онлайн

Беспокоила Петра Ильича старшая племянница Таня, которой уже исполнилось пятнадцать лет. Она превратилась в очаровательную и умную девушку, но, к сожалению, сильно избалованную не чаявшими в ней души родителями. Натура сильная и деятельная, она начала тяготиться тихой деревенской жизнью, заставляя мать бояться за ее будущность. Сочувствуя прежде всего сестре, Петр Ильич и сам задумывался о судьбе племянницы.

В конце ноября «Вакулу» наконец-то начали готовить к постановке. Во время репетиций автор еще больше укрепился во мнении, что на этот раз написал стоящую оперу. Да и все присутствовавшие на репетициях восторженно отзывались о ней. А щедрость дирекции в затратах на постановку вселяла уверенность в успехе. Задолго до дня первого представления все билеты были проданы, и в настроении слушателей господствовало благоприятное расположение к новому произведению.

Зал был переполнен, публика оживлена. Пришли все знаменитости музыкального мира, среди которых особо выделялся Антон Григорьевич Рубинштейн. Специально ради этого вечера из Москвы приехал Николай Григорьевич. В атмосфере чувствовалось нечто торжественное.

К сожалению, исполнители, при всех их достоинствах, плохо вписывались в роли: изящный Комиссаржевский был слишком джентльменом для кузнеца, иностранка Рааб – слишком салонна для крестьянки, Мельников – слишком грузен и мощен для юркого беса. Но это было единственным минусом, который полностью искупался талантом певцов.

Увертюра и первая сцена вызвали бурные аплодисменты, и Петр Ильич совсем ободрился, но… Все дальнейшее действие шло без малейших выражений удовольствия – опера явно не понравилась. Публика видела в ней нечто, может быть, и хорошее, но не то, чего ждала.

Модест принес нервничающему за кулисами Петру Ильичу неутешительные новости:

– Стоит мне войти в ложу, как оживленный разговор прерывается. Стараются заговорить со мной о посторонних вещах или утешить обещанием дальнейшего успеха.

Даже полонез – по мнению некоторых музыкантов лучшее место всей оперы, на успех которого рассчитывал и Петр Ильич – не расшевелил зрителей. Автора вызывали, но скорее из уважения к композитору, чем из любви к произведению. Часть зрителей и вовсе шикали.

«Вакула» торжественно провалился. И хотя второе представление прошло лучше, можно было с уверенностью сказать: опера вряд ли выдержит больше шести представлений.

Петр Ильич был сильно потрясен и обескуражен. Почему же столь любимое им детище, в успехе которого он не сомневался, не вызвало отклика у публики? Свалить вину на постановку или исполнение он не мог – и то и другое было безупречно. Оставалось признать, что виноват он сам. От радости и надежд Петр Ильич резко перешел к разочарованию и сомнениям в своих силах. Теперь ему казалась понятной реакция друзей, когда он впервые играл «Вакулу» у Николая Григорьевича: опера слишком загружена подробностями, слишком густо инструментована, слишком бедна голосовыми эффектами. Да и стиль совсем не оперный.

Однако он заблуждался в оценке успеха «Кузнеца Вакулы»: опера выдержала семнадцать представлений, на которых аплодировали уже гораздо больше, чем на премьере. Пресса особенно не хвалила, но и ругать – сильно не ругали. Все отнеслись к композитору с уважением, но его произведением по большей части остались недовольны.

Петр Ильич вернулся в Москву глубоко разочарованный. Однако вопреки горечи от неуспеха «Вакулы», энергия и вера в себя не поколебались в нем нисколько. Опечаленный судьбой любимого детища, страдающий от болей в желудке, он развернул в Москве бурную деятельность. Задумал новую оперу на сюжет «Отелло», написал «Вариации на тему рококо» для виолончели, начал переговоры насчет концерта в Париже, составленного исключительного из его сочинений.

К «Отелло» он, правда, некоторое время спустя охладел, а концерт в Париже так и не состоялся – в основном из-за финансовых проблем: Петр Ильич так и не смог достать необходимую для такого предприятия сумму.

***

В декабре в Москву приезжал граф Лев Николаевич Толстой. Еще совсем юношей, с первого появления в печати произведений Толстого Петр Ильич полюбил этого писателя до такой степени, что тот представлялся ему не человеком, а полубогом. В особенности он восхищался повестями «Детство и отрочество», «Казаки» и романом «Война и мир».

Петру Ильичу страстно хотелось познакомиться с Толстым, узнать не только писателя, но и человека, и он просил Рубинштейна устроить в консерватории музыкальный вечер исключительно для Льва Николаевича. В течение этого вечера Петр Ильич издалека с трепетом наблюдал за реакцией писателя. Высокий, мощного телосложения, с окладистой бородой и пронзительными голубыми глазами Толстой казался титаном. Он слушал исключительно внимательно и с видимым удовольствием, а когда играли анданте из Первого квартета, разрыдался при всех. Петр Ильич почти не верил своим глазам и был тронут до глубины души. Неужели это его произведение произвело такое впечатление на великого человека? Никогда в жизни он еще не чувствовал себя столь польщенным.

По окончании концерта Толстой выказал желание познакомиться с автором взволновавшей его музыки. Когда Николай Григорьевич представлял их друг другу, Петра Ильича охватил страх и чувство неловкости. Ему казалось, что этот величайший сердцеведец одним взглядом проникнет во всей тайники его души. Но… ничего не произошло. Толстой весьма мало обнаруживал то всеведение, которого боялся Петр Ильич. Видно было, что ему просто хотелось поболтать о музыке, которой он интересовался, но в которой слабо разбирался. Более того – Петра Ильича поразили и возмутили высказывания Толстого о Бетховене.

– Как хотите, я не понимаю, почему его так превозносят, – непререкаемым тоном заявил Лев Николаевич (у него вообще была манера высказывать свое мнение так, будто это истина в последней инстанции). – По-моему, Бетховен – посредственный композитор, ничего гениального в его сочинениях нет. Ведь вы согласны со мной, Петр Ильич?

Петр Ильич попытался спорить, но быстро понял, что чужого мнения Толстой не приемлет, а аргументов не слышит. Как же так? Ведь низводить до своего непонимания всеми признанного гения – свойство ограниченных людей. Эта черта совершенно не шла великому писателю. Спорить, доказывать свое мнение Петр Ильич не умел, а потому оставалось притворяться серьезным и благодушным, молча страдая. Ему было неприятно, что существо, умевшее поднимать из глубочайших недр души самые чистые и пламенные восторги, говорит вещи, недостойные гения. Не знать, не видеть этих будничных мелких черт в образе, который он в своем воображении украсил всеми добродетелями и достоинствами, было бы отраднее.

Еще дважды за время пребывания в Москве Толстой бывал у Петра Ильича, и, когда разговор не касался музыки, общение с ним получалось интересным и даже поучительным. Особенно это касалось вопросов творчества.

– Тот художник, который работает не по внутреннему убеждению, а с тонким расчетом на эффект, – страстно уверял Лев Николаевич, – тот, который насилует свой талант с целью понравится публике и заставляет себя угождать ей, тот не вполне художник, его труды не прочны, успех их эфемерен.

С этим Петр Ильич не мог не согласиться, слова писателя глубоко запали в его душу. И все же новое знакомство не доставило ничего, кроме тягости и мук. В таких случаях Петр Ильич чувствовал, что из желания понравиться, угодить, он невольно то рисуется, то напротив таит искренние порывы, боясь покоробить собеседника. Необходимость играть роль становилась источником самых тяжелых переживаний для его правдивой натуры.

Они обменялись двумя письмами, после чего общение прекратилось. Несмотря на гордость, которую Петр Ильич испытал, видя отношение писателя к его сочинениям, он был разочарован в его личности, и даже любимейшие произведения Толстого временно утратили для него свою прелесть.