Чтение онлайн

Тотчас же по окончании экзаменов в консерватории Петр Ильич поехал в гости к Шиловскому – в усадьбу Глебово Звенигородского уезда, чтобы приняться там за оперу. Ему предоставили отдельный прекрасно меблированный флигель – с фортепиано в полном его распоряжении, вдали от дома. Для Петра Ильича было крайне важно, чтобы никто его не только не видел, но и не слышал во время работы. Сочиняя, он имел привычку громко петь, и мысль, что это пение может кто-то услышать, очень мешала. И вот этих-то необходимых для работы условий не было бы у него в Каменке. Потому, охваченный нетерпеливой жаждой к работе, Петр Ильич пожертвовал возможностью повидаться с семьей сестры. Целый день он проводил в одиночестве за работой и только вечером появлялся в большом доме и виделся с хозяевами.

Исполненный глубочайшей благодарности к Надежде Филаретовне за материальную и моральную поддержку, Петр Ильич решил посвятить ей Четвертую симфонию, над которой как раз работал. С трепетом – по слухам фон Мекк никогда не соглашалась на посвящение ей каких бы то ни было сочинений – он попросил у нее разрешения. К его огромной радости Надежда Филаретовна согласилась, правда, оговорив, чтобы имени в посвящении не стояло. Так что на титульном листе он написал: «Моему лучшему другу». Фон Мекк действительно стала для него лучшим другом, благодетелем, спасительной рукой Провидения. Именно благодаря ее столь неожиданной, подоспевший в самый тяжелый момент помощи, Петр Ильич начал усматривать не пустую случайность в некоторых обстоятельствах, задумываться о Боге.

Плодотворная работа успокоила – в Москву он вернулся уже без тревоги, с полным убеждением, что женитьба есть необходимый для него шаг.

***

Шестого июля Петр Ильич рано встал, почти не спав ночью, взбудораженный предстоящей свадьбой. Венчание организовали скромное: без традиционных обрядов с выкупом невесты, проводами и благословением родителей – всего того, что Петр Ильич помнил по свадьбам своих сестер. Да и для кого устраивать пышный праздник? Родственников на свадьбе почти не было.

В сопровождении Котека и Анатолия Петр Ильич отправился на Малую Никитскую. Величественный бело-желтый храм святого Георгия Победоносца возвышался над окрестными домами. По булыжной мостовой спешили по своим делам москвичи, громыхали повозки, кричали извозчики:

– Посторонись! Зашибу!

В ветвях деревьев во дворе храма щебетали птицы. Москва жила обычной жизнью, не подозревая, что в судьбе одного из ее жителей в этот день происходили кардинальные перемены.

Тишина, прохлада и полумрак храма стали приятным контрастом к жаркой шумной улице. Будто отрезало всю суету, стоило лишь ступить за порог. Отец Димитрий, который был одним из профессоров консерватории, дружески улыбнулся Петру Ильичу, и тот кивнул в ответ. Пока Анатолий улаживал формальности, он прошелся по храму, встал перед большой иконой Богородицы. Казанская. Как та, которой когда-то благословила его тетушка Надежда Тимофеевна, его крестная. Он давно отвык молиться, а тут вдруг словно изнутри что-то толкнуло, и Петр Ильич, глядя в большие печальные глаза Божией Матери, просил вразумить и наставить.

– Петя, ты точно уверен, что правильно поступаешь? – раздался за его спиной голос Анатолия, заставив вздрогнуть.

Он решительно кивнул, хотя уверенности вовсе не чувствовал. Окинув его внимательным взглядом, Анатолий скептически хмыкнул, но больше ничего не сказал.

Появилась невеста – очаровательная в платье из шелкового фая [18] , отделанного синелью [19] . Пышная юбка подчеркивала затянутую в корсет талию, а длинная фата окутывала фигуру, точно дымкой. Ее сопровождала сестра, подруга и двое шаферов.

И вот они стоят рука об руку перед алтарем, отец Димитрий вынес Евангелие, вручил жениху и невесте белые свечи с золотым узором.

– Благословен Бог наш! – возгласил он.

Венчание началось. Волнение и страх, вновь всколыхнувшиеся в душе, улеглись, и Петр Ильич наслаждался красотой и торжественностью Таинства.

Пышный со всевозможными яствами свадебный обед состоялся в «Эрмитаже». Огромное количество цветов украшало ресторан. И все-таки атмосфера царила совсем не праздничная.

– Как на похоронах, – тихо прошептала сестра невесты, но Петр Ильич услышал.

В глубине души он был согласен с этой характеристикой. Радости, которая должна сопровождать свадьбу, не чувствовал не только жених, но и гости. Одна Антонина пребывала в безмятежно-радужном настроении, будто не замечая ничего.

После обеда супруги разъехались по своим квартирам, чтобы собрать вещи для поездки в Петербург – Петр Ильич собирался познакомить молодую жену с отцом.

Усталость от долгого венчания, суматохи праздничного обеда, сборов и прощаний на вокзале не давала сосредоточиться на своих впечатлениях и чувствах. Но как только поезд тронулся и Петр Ильич остался с женой наедине, на него напала дикая тоска. Осознание того, что он навсегда теперь связан с этой, по сути, чужой ему женщиной, навалилось такой тяжестью, что захотелось разрыдаться. А ведь с Антониной надо было о чем-то говорить… К счастью, тему для разговора она нашла сама: беспечно щебетала, не требуя от мужа отклика.

Немного помогло взбодриться появление в Химках Мещерского – старого знакомого по Училищу правоведения. Он разбил t^ete-`a-t^ete, развеял напряженную обстановку светской болтовней. К вечеру Петр Ильич успокоился, и, когда Мещерский покинул их купе, общался с женой уже гораздо непринужденнее. Хотя небольшая неловкость все же осталась. К счастью, Антонина так и не заметила тоски своего новоиспеченного мужа.

Илья Петрович встретил невестку с распростертыми объятиями в своей обычной манере, тут же стал называть ее дочкой. Антонина была очарована свекром, принялась расспрашивать его о семье, о детстве Петра Ильича, была с ним ласкова и почтительна.

– Замечательный выбор, Петенька, – тихо сказал отец, когда молодые супруги собрались уходить. – Она будет тебе хорошей женой. Я так рад за тебя!

Петр Ильич нервно улыбнулся – хотел бы он обладать такой уверенностью.

Несколько дней в Петербурге супруги провели в постоянных развлечениях: ездили на острова на музыкально-увеселительный вечер, в Каменностровский театр, наведались в Павловск к родным. Петр Ильич начал привыкать к новому человеку в своей жизни, в своем личном пространстве, и чувствовал себя спокойнее. Конечно, он не полюбил Антонину за столь малое время, но появилась надежда полюбить ее когда-нибудь. Отчаяние, порой вспыхивавшее в душе, отступило.

В Москве на них обрушилась новая вереница тревог и мучений. Затеянная Антониной продажа леса сорвалась, его пришлось заложить. Рассчитывавший на средства от продажи Петр Ильич не особо экономил, и они остались без денег. Не на что было нанять квартиру, не на что было жить. Пришлось снова обращаться за помощью к фон Мекк, что было унизительно и стыдно. Из-за финансовых проблем Петр Ильич больше не мог держать двух слуг и оставил себе одного Алешу, чувствуя себя виноватым в том, что отказал Михайле от места.

Неуверенность в завтрашнем дне, вынужденная ложь, необходимость хитрить и изворачиваться, стыд перед женой, которая ни словом не упрекнула и не высказала ни малейшего недовольства сложившейся ситуацией, привели к новой вспышке меланхолии. А главное – Петр Ильич чувствовал полное отсутствие энергии к работе: он не мог писать, не мог ни на чем сосредоточиться, он впервые не слышал музыки во всем, что его окружало, начало казаться, что его музыкальность погибла безвозвратно. И это ввергало в пучину глубочайшего отчаяния.