Чтение онлайн

Отныне Петр Ильич еще больше утвердился в убеждении, что не стоит лично знакомиться со своими кумирами – пусть они остаются на недосягаемой высоте. Однако неприятное впечатление вскоре забылось – Толстой по-прежнему оставался одним из любимейших писателей Петра Ильича.

Сильно беспокоило его молчание Модеста. Брат никогда не был аккуратен в корреспонденции, но в последнее время как-то уж слишком долго не приходило от него вестей. Склонный всегда предполагать худшее, Петр Ильич в попытке отогнать дурные мысли отругал брата в шутливой форме:

«Милостивый государь!

 Модест Ильич!

Я не знаю, помните ли Вы еще о моем существовании. Я прихожусь Вам родным братом. Состою профессором здешней консерватории и написал несколько сочинений, как-то: опер, симфоний, увертюр и других. Когда-то Вы удостаивали меня вашим лестным вниманием. Мы даже совершили с Вами в прошлом году путешествие за границу, оставившее в сердце моем неизгладимо-приятные воспоминания. Потом Вы нередко писали мне милые и весьма интересные письма! Теперь все это кажется мне лишь сладким, но несбыточным сновидением. Да, Вы забыли и не хотите знать меня!!!

 Но я не таков, как Вы. Несмотря на мою ненависть к ведению корреспонденции, несмотря на усталость (теперь 12 часов ночи) сажусь, чтобы напомнить Вам о себе и воодушевляющих меня чувствах любви к вам.

А перед праздниками, братец, очень я близко сошелся с писателем графом Толстым, и очень они мне понравились, и имею я теперь от них очень милое и дорогое для меня письмо. И слушали они, братец мой, первый квартет и во время анаданте ажно слезы проливали. И очень я, братец мой, этим горжусь и ты, братец мой [совершенно противуположный предыдущему тон горделивой презрительности], не забывайся, потому я ведь, братец ты мой, птица довольно важная. Ну, прощай, братец ты мой. Твой разгневанный брат

П. Чайковский».

Ответ не замедлил прийти со всеми извинениями.

***

Последние лучи заходящего солнца освещали гравюру, изображавшую Людовика XVII, и портрет Антона Григорьевича, подаренный когда-то Петру Ильичу Марией Бонне – его соученицей по Петербургской консерватории. Дрожащее пламя свечи бросало блики на разложенные на столе бумаги. Москву за окном покрывало пушистое одеяло снега, от мороза на стекле расцветали узоры. Но здесь, в квартире было тепло и уютно.

– К вам гость, Петр Ильич.

Алеша бесцеремонно распахнул дверь, даже не потрудившись постучать. Мальчик вообще был довольно нахальным, но Петр Ильич прощал ему грубоватые манеры за услужливость и преданность. Стоило бы временами его осаживать, да Петр Ильич никогда не умел быть строгим с прислугой.

Он слегка раздраженно поднял голову от ученических задач – опять его отвлекают от работы! – и кивнул:

– Проси.

Стремительным шагом в комнату зашел Иосиф Котек, извинился:

– Прошу прощения, что отвлекаю, Петр Ильич, но у меня правда очень важное дело.

– А, Котек, проходите, – он невольно улыбнулся, тут же забыв про досаду.

На Иосифа невозможно было сердиться: симпатичный, добродушный, увлекающийся, одаренный музыкант и виртуозный скрипач. Он буквально только что закончил консерваторию и был одним из любимых учеников Петра Ильича. Особенно в Котеке подкупало его восторженное отношение к сочинениям учителя. Совершенно искреннее.

Он вольготно расположился в предложенном кресле, закинув ногу за ногу – Иосиф в любой ситуации умел устраиваться с максимальным удобством – и начал рассказывать:

– По протекции Николая Григорьевича я недавно устроился к одной богатой даме играть в ее домашнем оркестре. Зовут ее Надежда Филаретовна фон Мекк, она вдова известного железнодорожного деятеля. Так вот. Надежда Филаретовна – истинная меломанка, с прекрасным вкусом. И она благоговеет перед вашей музыкой, – Котек с хитрой улыбкой посмотрел на Петра Ильича, но тот только пожал плечами. – Узнав, что я знаком с вами, она умоляла меня передать ее просьбу. Ей хочется, чтобы вы сделали переложение для скрипки и фортепиано нескольких ваших произведений.

– Расскажите-ка поподробнее, что это за женщина, – полюбопытствовал Петр Ильич.

Котек с готовностью удовлетворил его просьбу:

– Надежда Филаретовна овдовела в январе нынешнего года. У нее одиннадцать детей, но с ней живут семеро – остальные уже взрослые и имеют свои семьи. Она обладает многомиллионным личным состоянием. В ведении дел ей помогает старший сын и брат. С тех пор как умер ее муж, Надежда Филаретовна не выезжает в свет, никого не видит, за исключением родных, живет отшельницей. Музыку она считает высочайшим искусством, готова слушать ее часами, собрала свой домашний оркестр, к слову сказать, из прекрасных музыкантов. Да и сама неплохо играет на фортепиано. А ваше имя в ее доме окружено прямо-таки культом. По-моему, она считает вас чуть ли не божеством.

Котек снова лукаво усмехнулся. Петр Ильич был польщен и тронут: он и не подозревал, что есть люди, которые настолько ценят его творчество.

– Передайте Надежде Филаретовне мою искреннюю благодарность за столь высокое обо мне мнение. Я непременно исполню ее просьбу.

Заказ фон Мекк был несложен, и Петр Ильич скоро закончил работу, получив в ответ восторженную благодарность и немалое вознаграждение. Честно говоря, оно далеко превышало ценность труда, но робкие возражения на этот счет Надежда Филаретовна решительно пресекла:

«Скажу только и прошу верить этому буквально, что с Вашею музыкой живется легче и приятнее».

Невероятно лестные слова отнимали всякую охоту спорить дальше, хотя Петр Ильич сильно подозревал, что вся история с переложением была затеяна исключительно для того, чтобы в деликатной форме дать ему денег, в которых он сильно нуждался. Однако сделано это было столь тактично, столь великодушно, что Петр Ильич с благодарностью принял протянутую руку помощи.

За первым заказом вскоре поступил следующий, и между Петром Ильичом и Надеждой Филаретовной завязалась интенсивная переписка, деловой тон которой быстро сменился на дружеский. Фон Мекк оказалась умной, образованной женщиной, интересной собеседницей, удивительно тонко чувствовавшей музыку.

***

Близилась премьера «Лебединого озера», а балет находился в бедственном положении: дешевые декорации, отсутствие талантливых исполнителей, бедность воображения балетмейстера, оркестр, не справлявшийся со сложной партитурой.

Карпакова, танцевавшая главную партию, за спиной композитора захотела вставить в балет дополнительный номер. Его музыка казалась ей слишком необычной, слишком из ряда вон. Рейзингеру, который ставил «Лебединое озеро», она не доверяла и отправилась в Петербург к Мариусу Петипа, чтобы он сочинил ей танец и дал к нему музыку.