Чтение онлайн

***

Петр Ильич сошел с поезда на Витебском вокзале, вдохнув морозный декабрьский воздух. Несмотря на шум, крики и толкотню, всегда царившие на привокзальной площади, на душе было радостно от возвращения на родину. Настроение улучшилось еще больше, когда среди толпы он разглядел встречавшего его Модеста. Обнимая брата, он подумал, что, только побывав в одиночестве за границей, можно в полной мере почувствовать любовь к родине и близким людям.

Модест заметно нервничал: через день предстояла премьера «Лизаветы Николаевны».

– Мне все кажется, будто пьеса провалится, – подавленно сообщил он.

Петр Ильич с сочувствием посмотрел на брата – как ему были знакомы эти страхи и страдания автора, чье произведение ставится в казенном театре!

– Зря так боишься, – попытался он успокоить Модеста. – Твоя пьеса чудесна. Я был заворожен, когда ты читал ее мне.

– Мне бы твою уверенность… – вздохнул тот. – Потехин, от которого все зависит на драматической сцене, решительно настроен против меня и Стрепетовой – едва удалось добиться постановки.

– Главное, чтобы понравилось публике – никто не станет снимать с репертуара пьесу, собирающую полный зал. А публике понравится, потому что «Лизавета Николаевна» – талантливая, симпатичная вещь, обладающая свойством привлекать сердце зрителя.

Петр Ильич оказался прав. Премьера «Лизаветы Николаевны» прошла с блестящим успехом. Вопреки многочисленным недостаткам постановки и не самой лучшей игре актеров, публика заметила и оценила достоинства пьесы. Модест светился от счастья, но уже на следующий день на него посыпались удары. Критика, за немногими исключениями, отнеслась крайне недружелюбно. Потехин устроил так, чтобы пьесу или вовсе не назначали, или назначали неожиданно, без объявления, поэтому публики собиралось мало.

Модест был убит этими неприятностями, и Петр Ильич предложил ему попробовать поставить пьесу в Москве.

– Я уже прощупывал почву, – согласно кивнул тот. – Обращался к Федотовой. И она так увлеклась заочно, что отказалась от «Макбета» и взяла «Лизавету Николаевну». Но потом вдруг объявила, что роль слишком плаксива и не подходит для ее бенефисного спектакля.

– Не обращай внимания на капризы актеров: еще не раз с ними столкнешься, не стоит принимать близко к сердцу, – посоветовал Петр Ильич. – Раз Федотова не оценила сделанной ей чести, можно обратиться к Ермоловой. Как считаешь?

– Думаешь, Ермолова окажется благосклоннее? – судя по тону Модест уже сильно сомневался в достоинствах своего детища.

– Вполне возможно. Я завтра еду в Москву – мог бы с ней поговорить. Хотя лучше будет, если ты сам это сделаешь. А я замолвлю за тебя слово перед Пчельниковым – московским главою театров.

Модест благодарно улыбнулся:

– Спасибо, Петя. Что бы я без тебя делал?

***

В Москве Петр Ильич остановился у племянницы Анны, найдя ее приболевшей и сильно расстроенной тем, что никак не может забеременеть.

Встретили его с радостью, и созерцание их семейного счастья грело сердце. Аня с Колей жили душа в душу, во всем друг с другом согласные. Но… уже на следующий день Петр Ильич подумал, что хорошо, конечно, когда муж и жена составляют как бы две половины одного существа, однако это уже чересчур. За обедом, когда речь зашла о родных, Аня небрежно заявила:

– На самом деле, Юлия – настоящая фурия: так и пышет на всех своей злобой. А Саша Беннигсен – сплетница.

Петр Ильич недовольно поморщился – Аня всегда отличалась склонностью к злоязычию, и, видимо, этот недостаток уже не исправить. Но шоком для него стало то, что Коля – добродушный, любящий всех вокруг, глубоко почитавший свою мать Коля – с энтузиазмом поддержал жену в осуждении родственников.

– Да-да, Сашок – злой, мстительный и бездушный. А мамаша, в сущности, взбалмошная и несносная старуха.

Петр Ильич онемел и не нашелся, что сказать на этот поток огульных обвинений, который оба расточали наперебой. Что же Анна сотворила с мужем, как он мог так измениться? Пребывание в доме племянницы сделалось мучением. Однако и съехать он не мог. Благо накопилось немало работы: приходилось безвылазно сидеть в литографии Юргенсона за сложной и спешной корректурой Третьей сюиты. Ганс фон Бюлов собирался исполнять ее в Петербурге, и к пятому января надо было все закончить. Работа утомляла до крайности, к тому же Петр Ильич всегда ненавидел корректуры. Он сердился, негодовал и на Петра Ивановича, и на его граверов – почему за столько времени, что он был за границей, дело ничуть не продвинулось? – зато не приходилось часто общаться с Аней и Колей.

Помучившись некоторое время, он все-таки собрал волю в кулак и решился откровенно поговорить с племянницей.

– Аня, – осторожно начал он, когда Коли не было дома, – я беспокоюсь за вашу будущность и благополучие. Приятно видеть согласие между вами, но тебе не кажется, что ты меняешь Колю в худшую сторону? К чему это постоянное осуждение и порицание родных? Какие бы ни были у них пороки – и еще не факт, что они действительно существуют, а не придуманы тобой, – это семья. Что бы мы были без поддержки и любви родных? Не пытайся изменить Колю, лучше изменись сама: будь снисходительнее, прощай окружающим недостатки.

К его величайшему удовольствию и облегчению, Аня восприняла выговор благодушно, без малейшей обиды. Задумчиво кивнув, она произнесла:

– Да, ты прав – я слишком много сужу о других. Но я постараюсь стать мягче и уступчивее. Спасибо, дядя Петя.

Столь страшивший его разговор в итоге принес добрые плоды. Оставалось надеяться, что решимости Анны хватит надолго.

Утром в сочельник, просматривая почту, Петр Ильич наткнулся на телеграмму, и сразу бросилось в глаза лаконичное:

«Котек умер 23 декабря».

Это известие поразило его как громом. Иосифу было всего тридцать лет! Такой молодой, такой талантливый – многообещающий музыкант, жизнерадостный человек! Ему бы еще жить и жить… А ведь на Петра Ильича, глубоко опечаленного внезапной смертью ученика, легла тягостная обязанность уведомить несчастных родителей о потере любимейшего старшего сына, который был к тому же главной поддержкой семьи. Целых три дня он не мог решиться на нанесение им страшного удара. И если бы не работа над корректурой, на которую уходило все время, он наверняка заболел бы от переживаний.

Чем дольше жил Петр Ильич в Москве, тем больше все его помыслы устремлялись на то, чтобы устроиться где-нибудь в деревне на постоянное жительство. Кочевание страшно утомляло, хотелось во что бы то ни стало быть хоть где-нибудь у себя. За отсутствием денег на покупку дома, он решил найти хотя бы съемное жилище и опубликовал в «Полицейских ведомостях» объявление:

«Одинокий человек ищет дачу-усадьбу для найма».

***

Пушистый снег засыпал петербуржские улицы и скрипел под ногами на морозном воздухе. Тем приятнее было войти в здание Зала Благородного собрания, из темноты и холода январского вечера попав в светлое и теплое помещение. Спрятавшись от посторонних глаз, Петр Ильич из своего укромного уголка наблюдал за публикой, которой собралось немало. Красивые дамы в блестящих, но легких – совершенно не по погоде европейских – туалетах под руку с сопровождавшими их мужчинами в смокингах занимали места и оживленно переговаривались. Судя по доносившимся отрывкам фраз, публика была настроена доброжелательно.