Чтение онлайн

Но вот на сцену вышел Ганс фон Бюлов, встреченный бурными аплодисментами, несколько раз поклонился и, повернувшись к оркестру, поднял палочку. Вмиг все стихло, и огромный зал замер в ожидании.

Петр Ильич всегда знал Бюлова как тончайшего музыканта, но до сих пор не видел его за дирижерским пультом и был приятно поражен его виртуозностью. Вот тот идеальный исполнитель, которого он искал после смерти Рубинштейна. Бюлов умел передавать оркестру вместе с кружевной отделанностью подробностей подъем и воодушевление своего вдохновения. Под его манерным управлением, изобилующим странными и некрасивыми движениями, оркестр творил чудеса. Внимание слушателей было захвачено с первых же аккордов Третьей сюиты, в которую Бюлов вложил весь пыл своего увлечения. Петр Ильич сам по-новому услышал собственное произведение.

Когда дирижер опустил палочку и затихли последние звуки, публика, слушавшая сюиту не шевелясь и даже, кажется, не дыша, взорвалась бурными аплодисментами и криками «браво». Подобного торжества Петр Ильич никогда не испытывал. Да и ни одно исполнение русской симфонической музыки еще не встречалось столь восторженно.

Потрясенная и восхищенная публика настойчиво требовала автора, и как ни хотел он остаться инкогнито, пришлось выйти на сцену и вытерпеть пытку поклонов и поднесения венков. Ганс фон Бюлов улыбался, подводя его к краю сцены под непрекращающиеся громовые рукоплескания, и Петр Ильич с горячей благодарностью потряс его руку – этим успехом он всецело считал себя обязанным таланту дирижера. Подобные мгновения – лучшие украшения жизни артиста. Ради них стоило жить и трудиться. Но как же они утомительны и изматывающи!

На следующее утро Петр Ильич проснулся совсем больной. Желание куда-нибудь скрыться, жажда свободы, тишины и одиночества брали верх над ощущением удовлетворенного артистического самолюбия. Даже единодушно хвалебные отзывы прессы не пересилили их.

Однако быстро уехать из Петербурга не удалось: Петра Ильича звал на свадьбу с Панаевой двоюродный племянник Жорж Карцов. Отвергшая когда-то ухаживания Анатолия, Александра Валериановна все-таки вошла в их семью.

После венчания, когда все близкие собрались на обед, невесту никак не желали отпускать без того, чтобы она спела несколько романсов Петра Ильича под аккомпанемент автора. Тот страшно возмутился подобной беспардонностью и храбро высказал свое недовольство:

– Оставьте меня в покое хотя бы свадьбе! Я вам не тапер! Да и невесту пожалели бы – мало ей волнений сегодня?

На его возражения никто не обратил внимания – только посмеялись. И под натиском многочисленных родственников пришлось-таки исполнить два романса.

В Москву Петр Ильич вернулся измотанный, но полный планов. Забыв об обещании самому себе больше никогда не браться за оперу, он начал искать новый сюжет. До сих пор ему не встречалось ничего подходящего, но накануне Модест упомянул о драме Шпажинского «Чародейка»:

– Мне кажется, встреча Кумы с Княжичем очень эффектна для оперы.

Впрочем, он не предлагал драму для либретто, а упомянул между делом, делясь впечатлениями. Петр Ильич заинтересовался, в тот же день купил литографированный экземпляр драмы… и пришел в восторг от упомянутой сцены. Всю дорогу до Москвы он читал в поезде «Чародейку», а по приезде немедленно написал Шпажинскому, прося переделать драму в либретто.

Ответ пришел незамедлительно:

«Милостивый Государь Петр Ильич, мне чрезвычайно приятно было получить Ваше письмо. Я давно хотел познакомиться с Вами и ни с кем не стану работать с таким особенным удовольствием, как с Вами».

Со Шпажинским завязались деятельные переговоры, в воображении Петра Ильича начали складываться образы будущей оперы. В главной роли он с первых же минут видел Эмилию Карловну Павловскую, которая выше всяких похвал играла в «Мазепе» и стала наилучшей из всех возможных Марий.

Между тем объявление в «Полицейских ведомостях» дало результаты –начали поступать предложения. Из нескольких домов он выбрал имение под Звенигородом – на берегу Москвы-реки и с садом. Хозяева предлагали купить его с рассрочкой. Цена была вполне подходящая, однако Петр Ильич решил хотя бы год снимать дом, чтобы быть уверенным, что в нем нет никаких неудобств и скрытых недостатков.

В конце января вместе с Толей, Паней и Алешей он поехал смотреть предполагаемое жилище. По полученным рисункам и планам он вообразил этот дом идеалом всего, что только можно желать. Но его ждало горькое разочарование. Ни великолепного вида, ни большого сада, ни близости реки, обещанных хозяевами, не было и в помине. Да и сам дом оказался далеко не так хорош, как представлялось: заброшенная усадьба явно требовала немедленного и капитального ремонта.

Огорченный до глубины души Петр Ильич пришел в совершеннейшее отчаяние. Он-то думал, что все уладит и спокойно отправится за границу, чтобы поработать над переделкой «Кузнеца Вакулы». От разочарования его охватил необъяснимый страх перед предстоящим путешествием, убийственно душила непонятная тоска.

Несколько дней Петр Ильич сомневался и терзался, наконец, приняв героическое решение, не глядя послал Алексея нанять дачу в селе Майданово, в двух верстах от города Клина. Он слышал, что эта дача стоит в красивой местности, снабжена мебелью, посудой и всем, что нужно. Разве что дом со множеством комнат казался слишком роскошным. Но уж будь, что будет. 

Большой деревянный дом, окруженный парком, стоял на высоком берегу реки. Широкие липовые аллеи, остатки корзин роз перед фасадом, беседки, пруды и мостики, мраморная ваза в тенистом уголке. И все же первым впечатлением было разочарование. То, что Алеше показалось роскошным и великолепным, Петру Ильичу предстало пестрым, безвкусным, потертым и грязноватым. Когда-то имение было богато – следы былой роскоши еще проглядывали тут и там, – но сейчас оно пришло в совершеннейший упадок.

Петр Ильич сразу же решил, что Майданово не станет его постоянным домом. Однако год прожить можно, а летом окрестности обещали быть даже великолепными. Вдали виднелась березовая роща, еловый лесок и каланча сельской церкви.

У входа его встретила светская дама лет пятидесяти – хозяйка имения разорившаяся помещица Надежда Васильевна Новикова.

– Рада знакомству, Петр Ильич, – с энтузиазмом приветствовала она гостя. – Я покажу вам комнаты.

По дороге Новикова без умолку болтала: рассказала, что была когда-то состоятельна, но теперь живет доходом с Майданова, превратив все пристройки усадьбы в дачи, что не мешало ей вести светскую жизнь. Она знала буквально всех: и Листа, и Рубинштейна, и Жорж Санд, и Александра Дюма-сына, которого называла своим другом. У них обнаружилось множество общих знакомых, что заставляло опасаться появления этих знакомых здесь.

Петр Ильич не вслушивался в пустую болтовню, больше занятый осмотром дома. Он был велик, комнаты – довольно уютны, если не считать холодной гостиной, в которой невозможно будет обитать зимой. Но претензия на роскошь, дешевая пестрота, безвкусие, грязь и непомерная запущенность вызывали отвращение.

– Я дружу со всеми моими гостями, – продолжала Новикова свой монолог. – Уверена, и вы не станете исключением. Приходите ко мне на партию в пикет.

– Мне очень жаль, Надежда Васильевна, но я не играю в пикет.

– О. Вот как? – она заметно огорчилась.

Петру Ильичу тут же стало жаль ее одиночества – зимой дачников не было, хозяйка явно скучала – и он добавил:

– Впрочем, если вы научите меня…

– Конечно-конечно, – тут же оживилась Новикова. – Буду счастлива.

Петр Ильич нашел свои комнаты полностью обустроенными – даже рояль привезли. Вид из окон, тишина, сознание, что он наконец-то у себя, искупали неприятное впечатление от дома. Тот день он провел в самом чудесном расположении духа. Вопреки небольшому разочарованию, он был счастлив, доволен и покоен.