Чтение онлайн

Он бог знає та бог вiдає,

Де чумаченьки ночують.

А ночують чумаченьки

В кримськiм степу при долинi,

Розпустили та cipi воли

По зеленiй муровинi.

Бодай же ви, cipi воли,

Та в Крим по сiль не сходили,

Ой як ви менi, та молодому,

Ой та й жалю наробили!..

Ой вмер же чумаченько,

Ой та в недiленьку вранцi,

Ой поховали та чумаченька

Та в зеленому байрацi.

Насипали над чумаком

Та високую могилу,

Ой посадили та в головоньках

Та червоную калину.

Полинула зозуленька

Та й сказала “ку-ку!”.

Ой подай, сину, подай, орле,

Та хоч праву, праву руку.

Ой рад же я, моя мати,

Та й обидвi подати,

Ой та налягла сирая земля,

Ой та трудненько пiдняти.

Пел ли я на открытии? Пел. Но как! Пел один, без сопровождения. Сидели бандуристы, но молчали. Что это? Вызов? Кому? Зачем? Защита интересов общества?

Там же, около дома М. Т. Рыльского, мы начали беседу с Р. В. Бабийчуком, бывшим тогда министром культуры УССР.

— Объясните мне, пожалуйста, почему это нельзя петь?

—Какая Вам разница? У Вас много есть того, что Вы поете, и кроме этого!

— Почему нельзя петь старинную народную песню, которая, кстати, издана чуть ли не в этом же году? Это любимая песня Рыльского.

—Нас тоже надо уважать,— последовал ответ.

Прошло 25 или 30 лет, а забыть не могу! А сколько подобного было в творческой жизни.

Поскольку я заговорил об этом, то не могу не вспомнить и такой случай, который не может уйти из памяти.

Концерт в оперном театре Киева. С капеллой бандуристов, пианистом и ударником я срепетировал номер из “Реквиема” Берлиоза— “Sanctus”. На концерте перед выходом на сцену без предупреждения исчез пианист. Директива? На сцене был не рояль, а как было задумано — фисгармония. В итоге — я сам накачивал меха и пел, бандуристы держали педальный аккорд. А ведь свой “Реквием” Берлиоз посвятил памяти парижских коммунаров, исполняли его четыре хора. Вот так. Когда-то мне Сталин задал вопрос “Кто мешает?” (Речь шла о вальсе “На сопках Маньчжурии”.) Молчал я. Не хочу, чтобы мешали, но еще больше не хочу трагедий...

Максим Тадеевич Рыльский не был репрессирован. Но две недели подушкой ему служил узелок, где было собрано все необходимое, что разрешалось брать при аресте. К счастью, чаша эта его миновала.

1974, 1992

Иосиф Уткин

Время — этот великий испытатель — с большой остротой дает ощyтить, что было в нашем обществе ценным, показательным и что — быстропроходящим, поглощаемым медленной Летой. На всех праздниках искусства, поэзии как бы незримо присутствует Уткин. И если бы он был среди нас сегодня, он многому бы порадовался. Как он в начале войны, с болью и горечью называя очень авторитетные имена, возмущался недальновидностью, сановностью и леностью... И ведь многие его предсказания сбылись.

Двадцатые годы. Квартира А. В. Луначарского. Здесь Александр Жаров, Безыменский, Маяковский, Алтаузен, Асеев и в “байронке” — Уткин. Штаны неведомо какие, но отглаженный воротник сорочки, шевелюра черных волос... Ему сразу хотелось быть взрослым, и для этого имелись основания, потому что он находился в кругу людей, о которых уже говорилось. Среди них были и такие мастера, как И. Москвин, М. Чехов, В. Качалов. Анатолий Васильевич Луначарский восхищался “Рыжим Мотэле”.

Было и такое — возможность поединка из-за прелестницы; с рапирой в руке на одной стороне Иосиф, на другой — я. Меня научила профессия стреляться, падать, умирать, потом — подниматься. Иосифу же была свойственна сибирская удаль. И пусть чувство любви к “ней” ни с чем не сравнимо, но как все эти годы не хватает Уткина среда нас!

Уткин тяготел к классической музыке. И любил гитару. Было и так. Сам он не мог играть на гитаре и приводил с собой гитариста. Я, будучи уверенным, что общество наше будет состоять из троих — она, одухотворенная Л., Иосиф и я, шел храбро на эту встречу. Придя, увидел Иосифа, Л. и гитару. Ну, думаю, состязание возможно. Пристально рассматриваю гитару, вижу — гитара не семиструнная, шестиструнная. Уже осложнение. Отворяется дверь, и входит гитарист, он же и певец — артист Театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, правда, баритон. Во всем виден предусмотрительный и умный Уткин. Ну раз так, значит, надо лишить Иосифа права читать стихи. По честному. На равных...

Общеизвестны его поединки на бильярдном поле с Маяковским. Игра велась и на погашение счетов за квартиру, и на отдачу долга т. д. Проигрывать не любили ни тот, ни другой. Но выдержкой и тактом обладал значительно больше Иосиф Уткин.

Мисхор в двадцатые годы был непохож на нынешний: отсутствовала современная перегруженность “культурой” — никаких тентов, лежаков. Была одна длинная скамейка, на которой по вечерам располагалось человек двадцать (больше она не вмещала), остальные — и при луне и при солнце — сидели на гальке. Но повести звучали необычные!..

Конечно, была гитара и была фанера. Это было обязательно для каждого — на фанере станцевать чечетку. Конечно, Иосиф не был исключением. Делал он это вначале застенчиво, потом показывал лихую удаль.

Был он замечательным пловцом, и плавал в такие дали, что бывал невидим. Обидно, что удаль его утрачивалась в нашем ощущении — чем больше удали в море, тем меньше ее чувствуешь на берегу. Мы уже возвращались с обеда, а он — с моря. И триумфа не было. Что-то схожее с этим было и в творческом труде. Он мало был обласкан, хотя ни в какие “греховности” не впадал. В юные годы была “байроновская” грусть — стремление быть таким, но что-то осталось, может быть, неожиданно и для него и для окружающих, и в зрелые годы.

Я не знаю, кому принадлежит название оперы — “Вышка Октября”. На сцене были вышки, добывающие нефть, неизбежные вредители в зеленых очках, выезжала на сцену машина — “газик”, в те годы знамение времени. Были одобрительные аплодисменты в зрительном зале.

В этой опере принимали участие Батурин, Максакова, Алексеев и др. Ставил спектакль Тициан Шарашидзе, дирижировал Небольсин. Музыка Б. Яворского — профессиональна.

Было странно смотреть, когда Иосиф Уткин сидел рядом с режиссером на сцене, в неизменной “байронке”. Восседать на командном месте на сцене Большого театра юному иркутскому пареньку, видеть восторженные глаза участников и неучастников балета и хора — не просто. Оттого он был подчеркнуто сосредоточен и очень ценил свои слова,— случалось, они бывали не к месту... Но его внешность и доброта, его поведение делали атмосферу приподнятой и доброжелательной. Его стремлением было — научить и самому учиться.

Это была эпоха исканий, и поиски новой формы ощущались очень остро, хотя в театре были люди, которые сразу заняли позицию “моя хата с краю”,— по существу, они считали, что не дело оперы — брать сегодняшнюю тему в таком натуральном толковании. Каждое искусство имеет свои непреклонные законы и каноны. И они-то по сути не могли вместить в свои рамки так просто тему. Иосиф Уткин понимал, что в опере основная драматургия — в звучании и современная тема может оказаться слишком поспешной. Оттого он не переживал трагически, когда спектакль, автором либретто которого он был, не удержался.