Чтение онлайн

Длинны дороги войны. Повидали мы и страшное, и смешное. Однажды в январе 1942 года долго искали воинскую часть, в которой предстояло выступать. Замерзли страшно. Когда наконец добрались до места, то с удовольствием обогрелись у раскаленной добела печки. И кто бы знал, каких хлопот она нам наделает. Вышел на сцену, вдруг чувствую: откуда-то сверху брызги. Уж не дождь ли среди зимы? Рядом М. Рейзен с удивлением разглядывает залитые водой ноты. Оказалось, что от печной трубы загорелся чердак, потом занялась и крыша. А вода — это растопленный огнем снег. Заметили пожар далеко не сразу, так что к концу концерта и артистам и слушателям пришлось срочно расходиться.

Жизнь концертных бригад на фронте была нелегка. Но прошло вот уже 40 лет, а я никак не могу забыть то чувство смущения, даже вины, которое мучило меня на фронтовых концертах... Ведь бойцы, сидящие перед нами, часто мои ровесники, шли в бой, умирали, а мы все-таки оставались в тылу. Не корил ли нас солдат в свой последний миг?

Недавно я получил письмо от бойцов 165-й стрелковой дивизии: “Дорогой Иван Семенович! Из газеты “Правда” от 15 января 1985 года мы узнали, что Вы уже давно шефствуете над детским хором в селе Марьяновка. В июле 1941 года наша дивизия в этом селе отбивала яростные атаки 6-й немецкой армии и 1-й танковой армии Клейста, которые рвались в Киев. В течение двух недель немцы топтались на месте, теряя живую силу и танки, но очень много наших товарищей полегло в тех боях. Вот почему нам так дорого село Марьяновка...”.

9 Мая мы обязательно встретимся с ними в Марьяновке, и я с детьми спою на братской могиле. Нашим детям и внукам предстоит беречь мир, и пусть святой традицией станет для них светлая минута памяти в день Великой Победы!

1985

Марьяновка — мой отчий дом. Там я родился, впервые услышал удивительные народные мелодии. Счастлив, что мои юные земляки любят песни не меньше, чем я. Хочу подготовить вместе с ними большую концертную программу ко Дню Победы. Непременно включим в нее поэтичные украинские колядки. Ведь все лучшее в человеке начинается с Родины, с ее напевов. Еще хотелось бы исполнить “Реквием” Берлиоза, посвященный парижским коммунарам, кантату Шапорина, где есть призыв старого воина “В этот час, когда трубы победно звучат, вспомним братьев ушедших...”

1985

...Да, я собираюсь сейчас в Марьяновку. Приедут и немногие, оставшиеся в живых ветераны 165-й дивизии, они отстаивали в жестоких боях Марьяновку, они и освобождали ее. Там почти у каждого дома могилы погибших. Цветущее это село было почти изничтожено войной...

* * *

...Дорогие земляки, дорогие друзья-ветераны! Что в человеке главное? Память. Чтобы она жила в сердце каждого, чтобы не терялась связь поколений, мы должны неустанно рассказывать молодежи о героической военной поре, о том, что пережила страна. Вместе с детским хором мы даем концерт Памяти, посвященный павшим на полях сражений и нашей Великой Победе.

1985

25 лет тому назад, в 1943 году мы стояли на улице перед памятником Шевченко в Харькове, когда на Холодной горе находились еще остатки фашистских войск. Город был в дыму, кругом руины. Нас окружили люди. Сколько было вопросов! Очень искренних, подчас совершенно неожиданных.

Вспоминается и другое. Летели мы над харьковской землей. Летели высоко, города не видно. Вдруг командир просит меня подойти и взять наушники. Я услышал украинскую песню “Солнце низенько” в моем исполнении. “На Ваш голос летим, — сказал пилот, — это радиомаяк, наш ориентир”. Очень странное чувство — самого себя слышать в облаках.

В первые дни освобождения Харькова мы с А. Довженко на “пикапе” ездили по городу, там, где можно было, между руин. Знаменитый довженковский текст кинохроники “Украина в огне” писался им у разрытых массовых могил в Харькове. “Смотрите! Не отворачивайтесь! Наша смерть — это Ваша жизнь, это Ваше духовное воскресенье”. Вспоминается встреча, тоже в те дни, с А. Толстым, председателем комиссии по расследованию злодеяний фашистов, с Павлом Тычиной. Незабываема беседа с командованием наших войск в полуподвальном помещении, которое освещалось керосиновыми лампами и свечами. Помню, как на окраине Харькова я видел падающий в огне наш разбитый самолет. А село Нижние Проходы, где мы базировались, хата, где я жил! Все это я хочу увидеть еще раз. Местам героических сражений хочу благодарно поклониться.

И вот сегодня мы доброй и благодарной памятью вспоминаем отдавших жизнь за нас, за нашу Родину, за наш сегодняшний мирный день.

Низко склоняем голову!

1968

Почему мы, я и моя семья, здесь, в этом номере 315 гостиницы “Националь”? Здесь я жил во время войны. Если бы стены могли рассказать все, что они видели и слышали. Многое… Москва темная, ночной пропуск... Сейчас солнце осветило Красную площадь. В то время она была почти безлюдна.

С этого балкона мы видели громадную яму, и в той яме находилась смертельная игрушка, которая, к счастью, не взорвалась. Это была бомба больших размеров. Мастера-солдаты выкопали ее, увезли, а мы все это видели...

* * *

Я бывал на многих фронтах и видел тяжелое, незабываемое. Но выступать без винтовки артисту на фронте... Сложно. Об этом надо подумать. И тогда у меня было отчетливо в сознании — как бы не зародилась мысль у того, кто идет через минуту в сражение, в атаку: я иду защищать Родину, а в землянке — все же в тылу, остался человек, который тоже мог бы взять в руки винтовку. Прошло уже столько лет, но мои чувства такие же, какие были тогда, на фронте. Сложно это.

* * *

Как не вспомнить, что Максим Дормидонтович Михайлов спел в частях действующей армии, прямо в окопах, около тысячи раз предсмертную арию Сусанина. Аккомпанировал ему скрипач Большого театра, но не на скрипке, а на баяне. И это хорошо звучало. Когда он пел, его слушали в окопах, ему верили…

* * *

Сохранилось фото: Куйбышев, оперный театр. На сцене оркестр Большого театра. С. Самосуд за пультом. На этом фото М. Рейзен, А. Батурин, В. Дулова, Д. Шостакович и я. Это на одной из репетиций 7-й симфонии Шостаковича. Был А. Н. Толстой. После этого появилась статья в “Правде”, где написано примерно так: этот полувзрослый, полумальчик с волосами, которые никак невозможно уложить на его голове, создал необычайную вещь. Толстой сам признавался, что он не все слышит в музыке, “но что-то мне дано, что я разбираюсь, где хорошо, а где плохо”. Так вот — это гениально! Этот мальчик гениальный!

Он подходил к Шостаковичу и повторял: “Мальчик, ты гениальный!”. А написал он о том, что в войну и художники ковали оружие каждый как мог...

* * *

Вспоминаю наши выезды на фронт, в Перхушково, где был штаб во время обороны Москвы. Помню, как играл Эмиль Гилельс — рояль стоял на двух грузовиках.

А сколько погибло наших товарищей — Окаемов, Редикульцев, Корф, Рудин... Сколько кинооператоров... Светлая им память!

В годы войны я очень часто пел вальс “На сопках Маньчжурии”. Текст его мне дала из Ленинской библиотеки Т. Л. Щепкина-Куперник — обаятельный поэт, которую я знал лично,— но он не подходил по-ритму, не “ложился” на музыку. Нам пришлось самим приводить его к законченной форме.

Были мы и в Сталинграде. Концерт был на площади. Пел я классическую программу, а потом, когда стало уже темно, с факелами и цветами шли на поклонение героям Отечественной и гражданской войн. При всем волнении, охватившем меня, заметил я молодого человека, прикуривавшего от Вечного огня. Это больно врезалось в память. Потом, много лет спустя, я обращался к местным властям с предложением-проектом чествования памяти погибших в сражении под Сталинградом и кое-что из предложенного мною находит отражение в наши дни...