Чтение онлайн

— Эй, лыжа горит! — Рийко выхватил из рук заслушавшегося молодого бойца дымящуюся лыжу. — Так нельзя, Самойлов. Если лыжа обуглится, она скользить не будет.

Растерянный Самойлов взял лыжу, потер ее рукавом шинели и начал осторожно держать ее над пламенем. Рийко знал, что этот молодой боец — сын следователя особого отдела Самойлова.

Когда с мороза входили в натопленную избу, казалось, что пришли в баню. В камельке пылали смолистые поленья, освещая просторную избу, на полу которой на соломе вповалку лежали красноармейцы. Одни спали, другие курили. За столом, облепив со всех сторон пыхтящий самовар, сидели бойцы в одних нижних рубахах. На почетном месте восседал приехавший из Кеми ревкомовец Матвеев, рядом с ним Михаил Петрович.

— Поди-ка сюда, герой, — позвал Михаил Петрович молодого Самойлова. — Ну как, Миша, здорово ты колотишь беляков?

— Здорово, да не очень, — улыбнулся Миша. — Пока что я штыком чучела колю. Как там отец?

— Привет шлет да вот велел передать… — Матвеев протянул небольшой пакет. — Носки тебе.

Миша покраснел. Носки были ему кстати, и ничего зазорного в том, что их прислал отец, не было, но парню стало неловко: он же боец, а не ребенок.

— Сам знаешь, дел у него — вот так. Наверно, писать тебе некогда, — говорил Матвеев.

— Я недавно видел его, — ответил Миша. — Я слышал, семья к вам едет.

— Да нет. Как война кончится, сам съезжу за ней в Екатеринбург. А ты, Михаил Петрович, куда думаешь после войны податься? Мы же с Михаилом Петровичем земляки, — пояснил Матвеев Мише.

— Куда же мне? Конечно, домой, в Екатеринбург, — ответил Михаил Петрович. — Поеду к самой Екатерине Первой.

— Опоздали чуть-чуть, — заметил Миша. — Екатерина умерла в начале восемнадцатого века. Потом была еще царица Екатерина Вторая…

— У меня своя Екатерина. И первая, и самая лучшая! — улыбнулся Михаил Петрович. — И царица она тоже дай бог, такая, что не побунтуешь!

Тааветти, прислушивавшийся к разговору, понял, что речь идет о жене Михаила Петровича. Он, вздохнув, сказал Рийко:

— Вот у меня жена действительно самая первая женщина в мире. Евой ее зовут. Только сотворена она не из мужского ребра, а из самого крепкого можжевельника. Далековато сейчас моя Ева. Напрямик-то и близко, дня два на лыжах идти, да только в нашей жизни дороги чересчур извилисты. Такие они путаные, точно леска старого Маттилы после того, как котята поиграли с ней на чердаке бани. Пойти, что ли, на боковую, чтобы на душе стало веселей?..

Но заснуть ему не удалось. Он лежал на соломе, разглядывая широкие доски потолка избы. Потом он перестал видеть их, перед глазами стояла его Ева, сотворенная из можжевельника. Глаза Тааветти защипало, хотя дыма в избе не было.

За столом бойцы-карелы разговаривали о том, чем каждый из них намерен заняться после войны. Кто-то собирался пойти учиться в техникум. Тааветти не знал, что это за учебное заведение, но спрашивать не стал. Рийко собирался вернуться домой, а Сантери решил остаться военным.

— Учиться, домой, на печь, к жене. Эх вы! — горячо говорил он. — Нет, ребята, на этом войны не кончаются. Знаем мы буржуев. Залижут свои раны и опять полезут. Вот увидите. Нет, я пойду в военное училище.

Сантери говорил так громко, что кто-то из спавших проснулся и начал ворчать. Ребята притихли и тоже стали укладываться. За столом остались лишь Матвеев и Михаил Петрович.

— …Отец-то его не просил ни о чем таком… — тихо говорил Матвеев, поглядывая на Мишу. — Да не согласился бы он на такое. Но я все же так думаю… Молод он еще, дитя совсем… Поди знай, как там…

— Я тоже об этом подумывал, — полушепотом сказал Михаил Петрович.

Миша приподнялся и, обиженно моргая, сказал Матвееву:

— Так это вы обо мне тут… Кто вам дал такое право? Я пойду к комиссару, я скажу ему, что я… Если меня не пустят, я такое устрою, что…

— Ладно, ладно, Миша. Будет тебе! — Матвеев хотел отечески потрепать парня за волосы, но Миша увернулся и, поджав губы, снова лег.

Матвеев и Михаил Петрович тоже стали подыскивать себе местечко среди спавших.

В избе стало тихо, слышен был лишь храп, сонное бормотание да скрип снега со двора, где ходил, стараясь согреться, озябший часовой.

— Подъем!

Подъем был как в мирное время.

После завтрака батальон выстроили.

В окошках домов светились тусклые огни. Заваленные снегом крыши едва различались на фоне темного неба. Разведывательный взвод с лыжами на плечах зашагал по дороге в сторону Коккосалми. За ним выступила и маршевая колонна.

Миша Самойлов в тревожном волнении ожидал, что его вызовут и прикажут остаться. Пока он будет спорить и жаловаться, другие уже вступят в бой. Но его в штаб не позвали. Тогда его охватило новое волнение. Он идет в бой!..

…Кириля был в дозоре возле кестеньгской дороги, по которой шла основная колонна красных. Его охватил страх, когда он увидел, сколько красных направляется к Коккосалми.

— Я пойду сообщу своим, — попросил он у командира разведки.

Но командир не торопился. Он решил точно установить, какими силами и вооружением располагает колонна красных.

Однако дождаться конца колонны не удалось. Боковое охранение красных неожиданно наскочило на укрывшихся неподалеку от дороги белых разведчиков, и кто-то из разведчиков, не выдержав, открыл огонь.

Как только началась перестрелка, Кириля вскочил на лыжи.

— Идут! — крикнул он, добравшись до Коккосалми.

В деревне и без него знали, что красные уже близко: грохот стрельбы доносился до Коккосалми.

— Что тебе велели доложить? — потребовал Янне Лиэху от перепуганного Кирили.

Не моргнув глазом, Кириля начал сочинять донесение:

— Войска идет столько, что аж в глазах черно.

— Численность красных? — Янне требовал по-военному.

— Восемь тысяч! — выпалил Кириля не задумываясь.

— Дурак! Сказал бы — миллион. Слово покороче. Немедленно отправляйся на позиции. Не то получишь у меня восемь тысяч… Куда девались командиры рот? — спросил Лиэху у Васселея.

Почему-то именно вчера все командиры рот вдруг вспомнили, что у них есть неотложное дело к Парвиайнену, который являлся командиром Северного полка и штаб которого находился на безопасном расстоянии от передовой, около дороги на Софпорог. Уходя, командир роты оставил Васселея своим заместителем.

Лиэху все еще не хотел отступать, хотя оборонять деревню было уже бессмысленно: красные напирали со всех сторон и могли в любой момент отрезать путь к отступлению. Наконец стало ясно, что надо выбирать из трех одно — либо отступить, либо умереть в бою, либо сдаться в плен.