Чтение онлайн

Последней покинула позиции рота Васселея. Янне Лиэху уходил с ней.

— Чего ж ты раньше не ушел? — спросил Васселей у Лиэху. — Ведь все начальство даже ниже тебя чином давно уже смазало пятки.

— Видимо, им есть куда бежать, — хмуро ответил Лиэху. — Вели поставить пулемет вон там… пусть прикрывают, пока ленты есть…

На софпорожской дороге стояли сани. Раненая лошадь билась в оглоблях, силясь подняться с земли. В санях лежал убитый в белом полушубке. Пожилая женщина тормошила убитого, обнимала его и плакала в голос. Васселей узнал убитого. Это был командир взвода, известный финский владелец оленей Мухтонен. Женщину Васселей тоже узнал. Жена Мухтонена была карелка, родом с самого севера Карелии. Уже лет двадцать она жила в Финляндии. Усадьба Мухтоненов стояла у самой границы.

Васселей пытался привести женщину в чувство, успокоить и увести.

— Пойдем. Все уходят. Слезами его не вернешь.

— Нет! Нет! Нет! — истерически закричала женщина. — Уходят… Бегут… Я останусь… останусь на родине… дома…

— Твой дом там.

— И там и здесь. Слышишь? Я не оставлю его.

Вой снарядов заставил Васселея броситься в снег. Снаряд разорвался совсем близко. Поднявшись с земли, Васселей увидел откуда-то взявшегося финского солдата, который лежал рядом с ним в снегу. Женщина схватила из саней винтовку и начала палить в сторону красных. Солдат попытался увести ее, но она вцепилась зубами в его руку.

— Перкеле. Она рехнулась, — сказал солдат Васселею. — Будешь свидетелем, что я ее не бросил. Разве сладишь с такой?

— Ты не уйдешь… Не бросишь своего хозяина! — закричала женщина. — Я вас обоих пристрелю.

— Сумасшедшая… Убьет она нас, — сказал солдат. Он вернулся, отнял у женщины винтовку.

— Подождите. Слушайте… Ты… второй… как тебя там… Скажи Импи… моей… дочери… — кричала женщина. — Скажи ей… что мы… что отец и мать… Слышишь?.. за Карелию… за бога… Мы — Мухтонены. Запомни!

Не успели Васселей и солдат сделать и десяти шагов, как позади хлопнул выстрел. Женщина лежала в санях рядом с убитым мужем. Из виска струйкой била кровь. Солдат вернулся, взял выпавший из руки женщины револьвер, отцепил с убитого пустую кобуру.

Из деревни по дороге открыли пулеметный огонь. Значит, в Коккосалми уже красные.

Пригнувшись, Васселей и солдат побежали догонять роту.

— На Софпороге мы их остановим, — сказал Лиэху Васселею. — Будешь командовать ротой. Конечно, нелегко это…

— Мне это не трудно, — Васселей остановился. — Я дам своей роте один-единственный приказ. Скажу, что каждый может убираться на все четыре стороны. Кто хочет — в Финляндию, кто хочет — пусть идет домой или катится к чертовой матери. А если кому охота умереть, пожалуйста — пусть дерется.

— За такие слова тебя следовало бы расстрелять.

— Пожалуйста.

— Ладно, иди ты… — Лиэху пошел вперед, Васселей шагал следом. — Я тебя расстреливать не стану. Но учти: при Парвиайнене много не болтай. Он любит стрелять, только не на фронте.

…Миша с гордостью ощущал тяжесть подсумков на поясе. Ему еще никогда не выдавали такого количества боевых патронов.

Вот если бы Надя увидела его сейчас! При этой мысли Миша расправил плечи и выпятил грудь. Когда он уезжал из Петрограда, Надя прибежала прямо с работы, в стареньком пальтишке, в красной косынке. Шагали колонной по Невскому на Московский вокзал. Надя шла рядом и почему-то смеялась. Такая уж она есть — смешливая. Когда пришли на вокзал и раздалась команда «Разойдись!», Надя оглядела его с ног до головы и опять рассмеялась.

— Ну и смешной ты!

— Почему смешной?

— Потому что смешной… Солдатик ты мой!

Конечно, Миша сам видел, что новенькая шинель сидит на нем мешком, вся топорщится, в плечах свисает, складки под ремнем неровные. Теперь бы Надя не смеялась над ним: шинель сидит как положено.

На вокзале Миша сперва не видел никого и ничего — только Надю. Потом вспомнил о матери. Мама тоже была на вокзале. Только ей не было смешно при виде сына, одетого в красноармейскую шинель, и она не думала о том, как шинель сидит на нем. Мать стояла в стороне и, обиженно поджав губу, смотрела на Мишу и Надю, державшихся за руки. Она, наверно, сердилась на Надю. Такие они, эти мамы. Когда детям весело, они сердятся или грустят. Миша подошел к матери: «Мама, не грусти, я ведь не на войну уезжаю». Тогда ни мать, ни он сам не предполагали, что скоро ему придется воевать. Думали, что просто будет служить действительную… «А я и не грущу», — улыбнулась мать. Когда раздалась команда «По вагонам!», мать сказала глухим голосом: «Ну вот, Михаил, ты и стал взрослым. Помни об этом». А поцеловала на прощанье, как маленького. Такие они, эти мамы, — говорят одно, а делают другое. Если бы мама увидела сейчас, как ее сын идет в бой!

Отец, прощаясь с Мишей в последний раз, знал, что его сыну предстоит воевать. Он приехал в Кемь из Сороки и пришел попрощаться. Долго кусал усы, потом сказал, не глядя в глаза:

— Вот и пришел твой черед… Так что будь мужчиной. Так-то вот.

Он прижал голову сына к холодной кожанке, поправил ремень на нем, оглядел и еще раз повторил:

— Так-то вот. Ну, всего!

Крепко пожав руку, отец круто повернулся и вышел. Мише показалось, что отец вдруг стал ниже ростом и шел он несвойственным ему неуверенным шагом.

Миша решил, что вечером после боя он напишет три письма. Маме, отцу, Наде. Каждому по короткому письму. Напишет, что был в бою. Описывать ничего не станет. А то подумают — хвастается. Просто: «Был в бою». Потом привет и до скорой встречи. Было бы здорово сняться и послать им фото. И сняться надо так, чтобы на карточке были чуть-чуть заметны пробивающиеся усы. Впрочем, лучше сделать снимок в полный рост, чтобы видны были и гранаты и патронташи на поясе.

Темнота сменилась утренними сумерками. Взвод остановился. Приказали встать на лыжи. Потом свернули с дороги в лес и пошли прямо по целине. Миша с радостью отметил, что он идет на лыжах не хуже других. Правда, впереди шли, прокладывая лыжню, более опытные бойцы. Вошли в заснеженный тихий лес. Где-то в этой чаще грянет бой? Где же скрывается противник?

Вышли на небольшую высоту. Хотя впереди были те же сосны и тот же снег, командир приказал окопаться. Рядом с Мишей, в нескольких шагах от него, залег Рийко.

С юга поднималось, окруженное ярким пламенем зари, холодное солнце. Казалось, верхушки сосен вдруг запылали огнем. Багровый разлив над лесом постепенно переходил в синеву, причем между синим и красным не было никакой отчетливой границы. Если бы Надя видела это, она, наверное, сказала бы: «Ужасно красиво!» У Нади все ужасно: ужасно больно, ужасно весело, ужасно скучно, ужасно противно… А тут она сказала бы: «Ужасно страшно…» Мише было действительно немножко страшно. Больше всего он боялся, что товарищи заметят его страх. Страх нельзя показывать, нельзя даже самому признаваться, что боишься. Неужели другие ребята нисколько не боятся? Отец как-то сказал, что всякий нормальный человек боится смерти. Все дело лишь в том, сумеешь ли ты совладать с чувством страха или поддашься ему. Солдат должен прежде всего думать о своем долге.

Впереди послышались голоса. Миша видел, как с деревьев срываются снежные комья. В рукавице был отросток для указательного пальца, чтобы можно было держать его на спусковом крючке, но Миша снял рукавицу… Прошло несколько секунд напряженного ожидания. Слышалось даже биение собственного сердца. Рука начала застывать на морозе. Наконец раздался выстрел. Миша тоже нажал на крючок. Со всех сторон загрохотали выстрелы. Миша сперва стрелял, целясь под деревья, с которых падал снег, потом он увидел и людей, перебежками приближающихся к высоте. Миша стрелял и стрелял. Что-то мягко шлепнулось в снег, раздался сильный взрыв. «Бросают гранаты», — подумал он. Из снега, взметая белые фонтаны, взлетело с грохотом пламя. Вот граната взорвалась где-то совсем близко.