Чтение онлайн

На больничной кухне всё было в самом разгаре – парило, чадило, кипело и гремело сталью. Да, как же тут тепло! Я закрыл глаза и с наслаждением прошёл через облако пара, поднимающегося из какой-то кипящей кастрюли. Глубинные рефлексы сразу дали о себе знать и мне вдруг неимоверно захотелось спать. Так бы прямо и уснул здесь. Топили в основном корпусе довольно плохо, но на кухне всегда было тёплое местечко. В подходящее время можно даже «найти» себе срочную работу на кухне, если ты совсем уж сильно замёрз в какую-нибудь совсем уж лютую ледяную ночь. Но нет, не сегодня, нужно ещё отработать на раздаче завтрака – в эту смену, как назло, как раз оказалась моя очередь. Ну хорошо хоть туалеты не надо чистить. Когда я был младшим санитаром несколько лет назад, только устроившись ещё на эту работу, я только и делал, что чистил туалеты. И выносил за пациентами. И мыл полы. И даже пару раз довозил трупы до катафалка. И вообще, вся работа была в таком духе по крайней мере года два. Ну а что поделать, по крайней мере, это была настоящая работа, которую очень трудно было найти тогда в стране. И за неё хоть и немного, но платят деньги, позволяя мне сводить концы с концами. Да и сейчас дела уже у меня, в основном, наладились. Если, конечно, это можно было так назвать.

Проходя по коридору своего третьего этажа в пищеблок, завернув за угол, я вдруг неожиданно столкнулся с главврачом, идущим с каким-то незнакомым мне типом в дорогом костюме и с папкой бумаг. По всему было видно, что тип этот очень важная шишка и шеф выглядел слегка озадаченным. В такое раннее утро никого из начальства я обычно видеть не ожидал, и от растерянности даже не сумел вовремя поздороваться. Шеф был человеком трудолюбивым и ответственным, однако своё рабочее время, как и наше, он предпочитал соблюдать по утверждённому расписанию. Проходя мимо, главврач рассеяно кивнул мне и снова повернулся к своему собеседнику. Было видно, что ему совершенно не до меня. Должно быть, опять какая-то проверка. Ну что ж, никаких указаний я не получал, а значит это не моё дело.

Завсегдатаи нашего заведения уже выходили, сонные, из своих палат, прогуливаясь по коридору, глядя в окно или просто разговаривая друг с другом на лавочках. Не буйные пациенты пользовались у нас определённой свободой перемещения, им можно было спокойно покидать палаты, ходить в гости друг к другу и даже гулять на улице в небольшом больничном саду. Впрочем, это касалось только той части, которая была в состоянии это сделать. Те, кто были не в состоянии, так и продолжали лежать на своих койках. Санитары ходили из палаты в палату, выполняя утренние проверки и ухаживая за такими пациентами. Это являлось и моей работой тоже, поддержание их способности продолжать лечение было одной из основных моих служебных обязанностей. Но не только. Став старшим санитаром, мне пришлось взять на себя и организаторскую роль в наведении порядка, научившись быть руководителем.

Вообще, это был довольно непростой вопрос моего отношения к этим людям, и мои взаимоотношения с пациентами, которые любой здравомыслящий человек отнёс бы к категории «трудных», прошли очень долгий путь от полного неприятия до моего текущего состояния их «понимания», которое я сам бы, наверное, был бы в затруднении описать. Честно говоря, я и не смог бы сейчас, наверное, вспомнить все те стадии, через которые проходила эта эволюция, их было много, и мне кажется, я успел прочувствовать за эти годы работы все эмоции на свете. Так же как я описывал явление отторжения, связанное с появлением событий в нашей жизни, ломающих шаблон восприятия, так и мой собственный мир в своё время был сломан, а отношение к людям сильно изменено. Подумайте вот над чем: как бы вы вели себя с людьми, которых вы не можете считать нормальными, но которых не можете считать и не нормальными, поскольку они остаются во многом настоящими людьми, такими же как мы, и могут (и должны) ими стать. Наложите на это свою ответственность, связанную с их жизнями и ещё ту надежду, которую вы для них представляете. Настоящую, искреннюю надежду. Я встречал несколько типов людей, по-разному приспосабливающихся к такой психологически ситуации. Одни полностью закрывались от какого-либо взаимодействия, кроме чисто технического выполнения своих обязанностей, представляя вместо пациентов только объекты своей работы. Другие слишком эмоционально воспринимали их подчас деструктивное поведение и плохое физическое состояние, принимая всё близко к сердцу, много переживали, и такие в конце концов выгорали и увольнялись. Были и просто жестокие люди, которые злорадствовали, издевались и часто истязали людей, которые не были ни в чём виноваты и ничего не могли понять. Я же, со временем, научился слушать все эти заблудшие души, не судить их, не привязываться к конкретным вещам, а просто помогая человеку найти себя. Иногда это работало, иногда нет, приходилось держать в голове различную степень тяжести заболеваний и их обратимость. Для некоторых всё было временно, для некоторых увы, уже нет. Но все они заслуживали того, чтобы жить, и сейчас я шёл по коридору, собирая приветствия и улыбаясь.

– Доброе утро, господин старший санитар!

Знакомый голос, который я, наверное, буду помнить и в следующей жизни. Я повернулся к маленькому, сухонькому человечку, стоящему, сутулясь, у батареи отопления. Мы звали его «Тощий». Тощий был лицом неопределённого возраста и национальности, ему было может сорок лет, а может и все шестьдесят. Но он прославился вовсе не этим. Тощий был самым пронырливым и хитрым пациентом из тех, кого мне довелось повстречать за всю свою работу санитаром. У него было какое-то лёгкое, ничего не значащее в обычной жизни расстройство, которое хорошо поддавалось лечению, однако, как рассказывал сам Тощий, он оказался здесь по большей части вовсе не из-за своей болезни, а потому, что его сплавили сюда насильно или обманом его любящие детишки, и ему фактически некуда было возвращаться. Что ж, бывает в жизни и такое. Подробностей этой истории я не знал и не особенно хотел знать. Впрочем, Тощий никогда не унывал. Он был непревзойдённым мастером что угодно раздобыть и что угодно узнать. За определённую плату, конечно же. Не деньгами, они здесь ничего не стоили. Плату нормальной хорошей едой, сладостями или сигаретами. Он словно паук плёл сеть из сплетен, дёргая за ниточки и молниеносно узнавая все новости. Тощий был очень умён и у него была куча связей, которые он умело использовал. Он знал о происходящем в больнице даже больше, чем знали мы – санитары. Он был знаком буквально с каждым, и из каждого знакомства был готов, словно воду из камня, выжать любую выгоду. Тощий мне нравился. На самом деле, в нём не было ни капли злобы, и я не слышал ни об одном случае, когда он сделал бы кому-нибудь что-то плохое, даже в своих интересах, и за этого его стоило уважать. Я хорошо относился к этому человеку, потому что он был для меня живым примером того, что жизнь продолжается везде и несмотря ни на что, и любая ситуация, в которую может попасть человек, если он сохраняет здоровье и адекватное сознание – это не приговор. Сейчас же Тощий просто стоял с сонными глазами, по-видимому, ещё до конца не проснувшись, и крутил в руках смятую засаленную сигарету.

– Доброе утро. Тощий, если будешь снова курить в туалете, устроим полный досмотр твоих вещей и всё что найдём – изымем, – я торопился в пищеблок и не хотел особо долго трепаться с ним.

– Ну-ну-ну, начальник, не заводитесь. Правила я знаю, – Тощий в мгновение ока с ловкостью фокусника спрятал куда-то сигарету и теперь стоял, ухмыляясь. – Говорят, вашими стараниями нас будут кормить чуточку лучше, а? Лично я вам очень благодарен, еда – то немногое из радостей жизни, что нам здесь остаётся, верно? – он подмигнул мне.

Ругань из-за картошки произошла буквально час назад, а Тощий уже всё знал. Чем более закрытым является общество, тем с большей скоростью распространяются по нему слухи.

– Имей ввиду, Тощий, на будущее, так сказать. Мне известно гораздо больше твоих тайников, чем ты думаешь, поэтому если будешь слишком наглеть, мы найдём способ, как осложнить тебе жизнь. Не считай себя умнее всех на свете, – я ненавидел так говорить, но порядок должен был соблюдаться, и Тощий тоже прекрасно это знал. – Если благодарен, то будь добр, в благодарность просто помолчи, мне уже пора. – Я уже собирался уйти, как вдруг за моей спиной, примерно в десяти сантиметрах от меня раздалось резкое, недовольное, нечленораздельное мычание бедолаги из ближайшей палаты. Я аж подпрыгнул от неожиданности. Тощий запрокинул голову и принялся хохотать от души. Я с досадой развернулся, схватил за шиворот испугавшее меня тело и чётким, отработанным годами движением, отправил его обратно в его палату.

– Не беспокойтесь, гражданин начальник, всё будет прилично, вы же меня знаете. Нет, правда, это очень приятно видеть, что человек ответственно относится к своей работе, даже к такой, как ваша, – не унимался Тощий. Если бы я не стоял здесь и у меня была бы хоть маленькая толика того, что было когда-то, я бы вас первым взял к себе в дело, молодой человек.

– А что ты имеешь против моей работы? Если бы меня здесь не было, кто бы тогда следил за вами всеми, а? Уверен, к своей жизни лично ты относишься с большой внимательностью. И безусловно, её ценишь. Так что будь благодарен и веди себя прилично. И вообще, что-то я не очень хочу к тебе в дело, Тощий. Сам видишь, куда тебя привели твои дела, – настало время улыбаться мне. Но на самом деле такие шутливые перепалки были у нас обычным делом.

– Не-не-не, начальник. Вы просто молодец, я без шуток говорю, – эти слова не мешали ему продолжать скалиться. – Но дела делам рознь, знаете ли. И не всегда их нужно оценивать только по тому, куда в конце концов судьба привела человека, ведь так? – он снова мне подмигнул. – У меня во время войны был случай…

– Это какой войны? С Наполеоном, что ли, Тощий? Всё, прекрати болтать, мне пора.

Он ещё что-то кричал, неугомонный, мне в след, а я, расстроено взглянув на часы, пулей побежал на пункт выдачи пищи.

– Ты где шляешься?

Другой санитар, мой сменщик. Только пришёл, а его уже тошнит от этой работы. Уже очень раздражён и зол на всех подряд. Что ж, я могу тебя понять, когда-то и я так относился ко всему тому, что не считал важным в жизни. Я улыбнулся ему одобрительно.

– Все хорошо. Я на штрафную.

На штрафную – это когда ты не раздаёшь людям миски с едой, а просто катишь тележку, но потом перемываешь на мойке всю грязную посуду за всеми людьми. Огромную грязную гору, почти без моющих средств, закупленного количества которых, разумеется, не хватает на всё. И ещё очень повезёт, если сегодня повара не переборщат с маслом, иначе отмывка идёт ну совсем уж туго. Вообще это делают по очереди, и сегодня была не моя очередь, но раз уж я опоздал, то решил не портить человеку и так вечно отвратительное настроение, и добровольно вызвался поработать. Коллега, несколько смягчившись, поставил огромную кастрюлю с кашей на тележку, а я покидал подносы с чаем и хлебом с маслом на нижний ярус, и мы покатили.

Пациенты дёргались и мычали, едва только завидев нашу процессию. Однако, не все. Некоторые начинали судорожно теребить одежду, некоторые хватать других пациентов, размахивать руками. Раздача еды всегда сопровождалась большим ажиотажем, а различные знаковые проявления психических расстройств часто резко усиливались. Кто-то начинал истекать слюнями, кого-то тошнило. Всякое можно было увидеть. Никогда не забуду свою первую кормёжку, когда я вышел на раздачу в самый первый раз. Разумеется, меня поставили везти тележку, чтобы потом отправить мыть кастрюлю с пригоревшей дочерна едой. В первой же палате пациент, схватив миску, запустил в неё свои пальцы и, взяв содержимое, принялся размазывать все это по своему лицу и одежде, крича от боли, вызванной обжигающе горячей едой. Затем, с диким воплем, он бросился на меня и стал наносить эту вкусняшку на лицо и мне. Я стоял тогда, совершенно оторопев и не мог даже пошевелиться. Тот самый разрыв моего мировосприятия. Отторжение действительности. Осознание того, что не укладывается в наше понимание, или того, что не укладывается в наши догмы поведения, чаще всего просто приводит людей к самому настоящему ступору, потому что во многом все наши действия и реакции происходят по заранее выученной и натренированной модели, которую мозг усвоил за века эволюции и закрепил за годы нашего взросления. Общество всегда учит нас действовать по типовой, обкатанной, удобной ему схеме. Мы никогда не задумываемся о тех действиях, которые совершаем на автомате, будь то соблюдение дистанции при ходьбе в толпе или извинения, произносимые после того, как случайно столкнёмся с кем-то на улице. В тот момент же я просто оторопел, не успев даже испугаться. А ведь это был даже не буйный пациент, к которым меня допустили только спустя два года, и то проведя специальное обучение и экзамен по обращению с ними. Это был обычный человек, съехавший с катушек, беззлобный, но вытворяющий странное. Меня тогда привела в чувства смачная оплеуха другого санитара, которую тот отвесил этому художнику современной живописи и его слова, полные злобы и ненависти: «Проклятые психи! Иди умойся, я подожду».