Чтение онлайн

Подойдя к знакомой жёлтой дубовой двери и помявшись перед ней немного, прислушиваясь, нет ли каких-нибудь посетителей, я вежливо постучал. Посетителей не оказалось. Шеф сидел в своей обычной позе, низко свесив голову и рассматривая какие-то бумаги на своём столе. Удивительно, но я до сих пор боюсь врачей. Даже, скорее, не боюсь, а предпочитаю не иметь с ними дела. Я проработал в этой больнице уже примерно лет пять, и вот сейчас вроде бы я пришёл исключительно по рабочим вопросам, а меня всё равно не покидает стойкое неприязненное ощущение от больничного кабинета и будущего стресса, хотя кабинет шефа вовсе не походил на процедурную. Резная деревянная мебель, огромный книжный шкаф с книгами, половину которых я, наверное, не смог бы даже прочитать, кушетка для пациентов и стол с горой бумаг и ноутбуком. Я думаю, это неприязненное чувство к врачам тянулось ещё из детства, когда врачи стойко ассоциировались в моём сознании с неприятностями, а в эпоху бесплатной медицины качество их обслуживания оставляло желать лучшего. Точнее, как я потом понял в сознательном возрасте, всё было не совсем так, потому что создания системы качественного медицинского лечения с глубокой диагностикой и избавлением от всех недугов любой ценой и не планировалось в принципе. Всё было сделано так не потому, что это нельзя было организовать, а потому, что так и собирались сделать. Логика развития медицины в моей стране, в основном, отличалась от таковой для развитых стран. Человек – основная рабочая единица и он должен быть вылечен в достаточной степени для того, чтобы нормально себя чувствовать и продолжать жить. О последующем качестве и длительности жизни речи, естественно, не шло. Взять ту же стоматологию. Если у тебя вдруг начинал болеть зуб, то тебе его обязательно бесплатно вылечат. Ну как вылечат – если случай совсем простой, то поставят пломбу. Если что-то посложнее – просто удалят зуб навсегда. О дальнейшем протезировании речи, разумеется, не шло – ведь это слишком дорого и сложно, а цена комфорта одного отдельно взятого человека для государства очень низка. В деталях предпочитали не разбираться – если случай оказывался чуть сложнее самого простого – удаление. При этом цель действительно достигалась – у человека ничего не болит, не беспокоит, и он может жить дальше и продолжать работу. Остальные детали тоже не важны – огромные очереди в больницах, хамство уставшего, перегруженного персонала и вот это вот всё. Поэтому ни мне, ни моим родителям просто не хотелось лишний раз посещать больницы, если была хоть малейшая возможность их не посещать. С тех пор много воды утекло и нынче времена уже изменились, однако все мои детские привычки по-прежнему стойко оставались на своих местах.

– Проходи, присаживайся, что ты там стоишь как столб? – шеф указал рукой на стул для посетителей рядом со своим столом.

– Спасибо, хоть не в кресло для пациентов. А то я уже начал волноваться, – шутка получилась какая-то неудачная, и я быстро переместился к столу и присел на краешек стула, решив, что для смеха сейчас не самое лучшее время. – Что-то случилось?

Начальник не спешил с ответом. С полминуты он думал, глядя на меня, затем взглянул снова мельком в какие-то бумаги на столе. Я знал это его состояние – он вёл себя так, когда принимал какое-то решение. А при принятии решений он никогда не торопился.

– Ну, всему своё время. Сам же знаешь, от болезней не застрахован никто, ни я и ни ты, – шеф решил подхватить моё начинание и тоже пошутить. А может, и не пошутить. – Так что это кресло готово принять любого, кому это будет действительно необходимо. И ничего в этом нет страшного, чаще всего всё оказывается поправимо, – он улыбнулся, – болезнь чаще всего это не приговор.

Больше всего на свете при общении с психиатрами я боялся того, что они в любой момент могут перестать воспринимать меня как обычного нормального человека, а начнут прислушиваться, а нет ли в моих словах их профессиональной подоплёки? Нет здоровых людей, есть недообследованные, ведь так? В этот момент я, словно белая лабораторная мышка, в мгновение ока превращусь из милого домашнего питомца в объект исследований. Превращусь из человека в пациента. В таком случае и манера общения, и разговор со мной, конечно, изменятся. Одна из моих главных фобий состояла в том, что я не смогу сам доказать, что здоров, меня переведут в разряд нормальных людей только если они так посчитают. По одним им известным, не понятным простым смертным критериям. И ещё больше я боялся того, что не смогу заметить этот переход. Поэтому я всегда предпочитал держаться с такими специалистами и вообще теми, кто специализируется на проблемах людей, довольно осторожно и тщательно подбирать слова.

– Безусловно, шеф, но, надеюсь, до этого всё же не дойдёт, – я попытался изобразить совершенно непроницаемое лицо, сделав вид, будто рассматриваю развешенные на стене дипломы в деревянных рамочках и решил впредь пока не позволять себе оценивающих высказываний.

Он, кажется, понял мои опасения и зажатость и решил, наконец, перейти к делу.

– Это верно, – он отвлёкся и, казалось, уже забыл об этом. – Итак, давай перейдём к тому, зачем я тебя вызвал. Сейчас у нас будут довольно… эм… непростые пациенты. Скажем так, пока непонятно, что точно с ними происходит и почему так получилось, но сейчас мы будем разбираться. Очень любопытные случаи. Я планирую содержать их отдельно от остальных и с постоянной командой санитаров, чтобы лучше контролировать то, что с ними происходит. И тут мне нужны надёжные люди, которые не будут трепать языком. Самое главное, в этом деле со стороны персонала мне необходима стабильность, ответственность и внимательность. Ты уже давно работаешь здесь и у меня, по большей части, нет к тебе совершенно никаких нареканий. Поэтому я предлагаю тебе заняться этим делом.

Очень любопытно. Но вопросов у меня меньше не стало, даже наоборот.

– Почему во всём этом нужна какая-то секретность? Это что-то незаконное?

– Вовсе нет. Это, знаешь, даже не секретность. Это, скорее, создание стабильной среды, лабораторных условий. Тут довольно специфические случаи и я, честно говоря, не знаю с чем они пока связаны. Поэтому я хочу максимально оградить их от внешних влияющих воздействий, в особенности, от других пациентов. Один и тот же персонал, спокойные помещения, отдых. Хорошее отношение. То есть секретность тут не секретность, а, скорее, приватность, чтобы меньше задавали вопросов, переживали и лезли к ним. Чем меньше люди знают, тем крепче спят.

Мне всегда казалось, наоборот, чем меньше я знал, те больше хотел что-то узнать. Но врач, разумеется, обо всей этой ситуации знал больше меня.

– Что за пациенты, шеф? Буйные?

– Не, буйные – это как раз самые обыкновенные пациенты, работать с ними гораздо проще, чем с теми, у кого расстройство принимает весьма сложные формы, но которые остаются по большей части социально вменяемыми. Уход за буйными можно просто спокойно поручить ребятам из бригады Б, они опытные и отлично умеют с ними обращаться. Нет, тут совсем другое… Видишь ли, я получил от коллег сообщения о довольно странных ситуациях с поразительно схожей симптоматикой. Сейчас доподлинно известно о трёх таких случаях. Один из коллег наткнулся на двух таких пациентов и совершенно случайно обнаружил между ними сходство, описал нашей научной группе эту ситуацию для обсуждения, а затем другой мой коллега обнаружил среди своих пациентов и третий похожий случай. Все пациенты перенесли тяжёлую душевную травму, хотя и обстоятельства её получения, и её характер очень сильно отличаются. Странным в данном случае является то, что получение травм этими людьми сопровождалось галлюцинациями, детали которых у них совпадали до мелочей. Обычно, при различных условиях получения травм у людей при таких симптомах всегда наблюдаются различные состояния, здесь было так же – характер их состояний совершенно не совпадает, у одного сильная депрессия на фоне приёма наркотиков, у второго прогрессирующее нервное расстройство на фоне бессонницы, у третьего – маниакально-депрессивное состояние, однако развитие галлюцинаций и отношение к ним всегда протекало по одному и тому же пути. Это крайне странно. Поэтому я договорился с коллегами, чтобы собрать всех трёх пациентов в нашей клинике и провести отдельную независимую экспертизу. Первого пациента уже привезли пару дней назад, мы поместили его отдельно в пустом спецблоке. Палата номер двадцать семь. Через некоторое время нам привезут и остальных.

Шеф откинулся на спинку своего кресла, сцепив пальцы замком у себя на затылке – ещё один жест, показывающий размышления.

– Теперь послушай внимательно. Эти пациенты будут строго ограничены кругом лиц, с которыми они будут иметь дело. Они не должны подвергаться никакому влиянию других пациентов, поэтому будут содержаться по одному. Работать с ними буду только я, ты, и ещё два твоих сменщика, которые обеспечат уход. Ну и ещё периодически персонал диагностики. Другими работами ты пока не занимаешься. Расписание приёма лекарств будешь получать лично у меня в начале своей смены. По имени к пациенту не обращаться, для тебя это «пациент номер один». Разговаривать и общаться с ним можно, чтобы снизить стресс, но очень глубоко в душу к нему не лезь, это может спровоцировать какие-либо изменения. Просто хорошее дружелюбное отношение. В остальном – очень аккуратно. Ты меня понял?

Ну что ж. Были и раньше странные пациенты, которых держали отдельно и изучали. Медицина не стоит на месте, для прогресса в лечении необходимы и объекты исследования, это всё мог понять даже такой необразованный человек, как я. В принципе, в плане выполнения служебных обязанностей лично для меня ничего необычного. Можно рассматривать это как халявную работу, потому что следить за одним человеком, да даже за тремя очень легко, в отличии от целого отделения. Из слов врача я вообще не особо понял, что же такого странного в состоянии этих людей и, честно говоря, я ожидал, что разговор будет на какие-нибудь более неприятные темы. Меня немножко отпустило. И всё же какое-то странное чувство нехорошего всё равно не покидало меня. Звоночек снова звонил. Что это? Чутьё? На секунду я задумался, не попросить ли заменить меня для этого задания, сославшись на какие-нибудь срочные личные дела, однако, поколебавшись, я этого не сделал.

– А другие наши врачи? Тоже будут заниматься этими пациентами?

– Нет, только я один. Не стоит отвлекать остальных от целой больницы.

Ну что ж.

– Да шеф, я всё понял. Я могу идти?

Врач, словно потеряв ко мне интерес, снова задумчиво уставился в свои документы.

– Иди.

Дорогая деревянная дверь захлопнулась за мной, и я постоял, задумчиво рассматривая какой-то стенд на стене, рассказывающий о шизофрении. Мимо какой-то незнакомый мне санитар из другой смены с лязганьем прокатил старую тележку, вырвав меня из раздумий. Ну ладно.

Пустой блок для буйных (один из двух, при мне он ни разу не использовался) был уже не совсем пуст. Теперь здесь даже горел свет, а на посте сидел работник – мой сменщик. Обычно мы заходили сюда только ради того, чтобы убрать пыль раз в месяц, да ещё иногда зимой, проверить, не текут ли батареи парового отопления. В остальное время сюда даже не подавали воду. Здесь даже тараканы не жили, что на самом деле говорило о многом. Я как-то спросил шефа, зачем было построено так много палат для буйных, в которых сейчас даже в работающем крыле больницы занято от силы две или три. Он посмеялся, и сказал, что это раньше времена были буйные, и поэтому агрессивных пациентов тоже было в достатке, сейчас же пациенты предпочитают, по большей части, нечленораздельно мычать. Конечно, он не серьёзно. И потом всё-таки рассказал, почему так оказалось на самом деле. Просто подобные душевные состояния современная фармакология научилась довольно эффективно купировать, и проще держать человека постоянно под препаратами, чем запирать, словно в клетке, один на один со своим саморазрушением. Или связывать его, создавая ужасный стресс и вызывая ещё большее внутреннее расстройство. Впрочем, даже сейчас несколько таких палат не пустует, а это о чём-то, да говорит.

Сменщик уже вовсю клевал носом, пытаясь залипать в телефон. Не по правилам, но я его прекрасно понимал – бездумное и однообразное сидение на посту вызывает гораздо большую сонливость, чем выполнение физической работы, которая сохраняет тебя в тонусе. К тому же, при этом и время ещё летит гораздо быстрее.

– Привет! Как дела? – окликнул я его.

Моё появление вырвало санитара из состояния информационной наркомании, и он поднял своё, с опухшими, как у совы глазами, лицо.

– Знаешь, лучше бы я продолжал кормить бабушек с ложечки или драки за зубную щётку разнимал, по крайней мере, хоть какое-то развлечение. А это просто скука смертная – покормить три раза, выдать таблетки и сидеть тут целые сутки бездельничать, – он засунул телефон в карман и начал собираться. Да, мне тоже предстоит это увлекательное времяпрепровождение.