Чтение онлайн

Не смогли, не сумели, просчитались в чем-то. Перенапрягшаяся пружина лопнула. Не осталось надежды, объединяющей белые силы. Что теперь? Начинать с самого начала? Но кому? У всех усталость и равнодушие. Офицеры откровенно поговаривают о Париже, о спокойной Швеции. Мобилизованные солдаты разбегаются при первой возможности. Фронт с грехом пополам держат казаки, которым ничего другого не остается. За границей их никто не надет, хочешь не хочешь, а защищай подступы к своим станицам и хуторам. Придут красные - припомнят пролитую кровушку. Но как ни закалены казаки двумя войнами, стойкость их тоже имеет предел. Деникин и его приближенные готовы на все, лишь бы удержать Донбасс. Тут и сырьевые ресурсы, и интересы иностранных предпринимателей, которые оказывают немалую помощь белой армии. За десять эшелонов донецкого угля - эшелон с военными грузами! А генерал Мамонтов думал о другом: как сохранить костяк своих кавалерийских соединений, основу для возможных формирований в будущем. Ведь еще два-три удара Буденного, и иссякнет сила казачьих полков, порвутся внутренние связи, войска превратятся в неуправляемую толпу.

Чтобы предотвратить это, нужна победа. Хотя бы маленький, но ощутимый, окрыляющий успех. Он позволит на какое-то время остановить продвижение красной конницы, казаки получат отдых, можно будет пополнить дивизии, навести порядок. Потом, вероятно, опять начнется отход, но планомерный, от рубежа к рубежу.

Штабные офицеры предлагали организовать прочную оборону вдоль Северского Донца, однако Мамонтов был против. Пассивной обороной красных не удержать. Они обойдут справа и слева, добьются своего. Есть только одиы способ: нанести неожиданный контрудар там, где у Буденного меньше сил, вырубить, уничтожить его передовые части. Это ошеломит, задержит красных, заставит их действовать осторожней.

Терпеливо ожидал Мамонтов выгодного момента. И наконец дождался. Ночью поступило сообщение разводки: вдоль железной дороги к станции Меловатка движется 4-я кавалерийская дивизия красных. Одна. Другие дивизии Буденного находятся на значительном удалении от нее, быстро прийти на помощь не смогут. Правда, за 4-й кавалерийской дивизией следует пехота неустановленной численности, но она, по мнению Мамонтова, серьезной угрозы не представляла. Он вообще пренебрежительно относился к пехотинцам, а к красным - тем более. Вооружены они слабо, обмундированы из рук воя плохо. По снегу - в лаптях. Им только в избах сидеть, чтобы ноги не обморозить.

Поборов самолюбие, Мамонтов связался с генералом Улагаем и генералом Шкуро, попросил их выделить для контрудара все, что смогут. Те понимали, что сейчас не до распрей, обещали помочь.

Мамонтову удалось быстро и незаметно собрать у Меловатки вдвое больше сил, чем располагали красные. Оставалось только надеяться, что на этот раз капризная фортуна повернется наконец лицом к белому воинству.

Эскадрон долго стоял в окраинных садах, неподалеку от станции. Так долго, что Роман Леснов утомился от напряженного ожидания и промерз в своих ботинках с обмотками. А привычным к походной жизни кавалеристам хоть бы что. Привязали коней к деревьям, к столбам, дали им сена. Разожгли костерки из досок сломанного забора. Кто чай кипятил, кто картошку варил, кто просто руки грел над огнем, веселя товарищей шуткой-прибауткой. Людей было много: весь полк раскинулся цыганским табором. Раздавался громкий смех, и даже гармошка пиликала, словно не было близкого боя, томительной неясности.

Роман, любивший четкость и определенность во всем, никак не мог понять, что происходит. С утра наступали наши и отбросили белых за Меловатку, а теперь стрельба опять гремит на улицах, угрожающе разрастаясь и приближаясь. Все больше появлялось раненых, не только кавалеристов, но и пехотинцев. Они говорили, что противник жмет с двух сторон, у белых много пушек и пулеметов, простым глазом видно, как подходят к врагу резервы.

– Раненые завсегда с перепуга набрешут, - посмеивался Башибузенко, хлопая нагайкой по высокому лакированному голенищу. Но Леснов угадывал в глазах его тревогу.

В садах, в огородах, в чистом поле за крайними мазанками все чаще рвались снаряды, оставляя черные, зияющие среди снега воронки. Один снаряд боднул землю так близко, что долетели до Романа мерзлые комья. Сорвался с привязи и умчался чей-то буланый конь. Всерьез никто не пострадал, только командиру третьего взвода Пантелеймону Тихому твердый комок шлепнул прямо в физиономию, расквасил нос. Сичкарь и еще один боец быстро обмыли лицо Пантелеймонова теплой водой, сделали перевязку, оставив лишь щели для глаз. Но поврежден нос был сильно, кровь продолжала сочиться, на повязке проступило и расплывалось пятно.

Появился командир полка, такой же рослый, как и Башибузенко, казавшийся просто огромным в своей необъятной бурке. Потолковал о чем-то с Миколой, потом они вместе подошли к Леснову. Тот представился. Командир полка хмыкнул неопределенно.

– Ишь ты, комиссар, значит... Слышал про тебя. На досуге почаевничаем, если живы будем, про Москву антиресно послухать... А сейчас задача такая... Где пулеметчик?

– Здесь, - подбежал, поправляя черную папаху, Нил Черемошин.

– Вникай. И ты, комиссар, тоже. Полк вон туда пойдет, где колокольня. А тут фланг открытый. Балка из степи прямо к домам выводит, по ней в самый раз казакам подобраться.

– Снежно, - сказал Черемошин.

– Пеши. Али пластунов двинут. Если они тут просочатся, нам туго придется.

– Одного пулемета мало, - прикинул Роман.
– Степь большая.

– Степь не ваша забота, там прикрытие есть. Самая опасность из этой балки. Чтобы ни один казак... Без приказа не отходить. Могу быть в надеже?

– Не отойдем, - сказал Леснов.

– Тут хата разваленная, а фундамент прочный, - деловито пояснил Черемошин.
– Мы среди кирпичей приспособимся. И сектор обстрела широкий...

– Сами, сами соображайте, - командир полка покосился на ноги Леснова и - к Башибузенко: - Что это у тебя кавалерист в обмотках? Обмундировать не можешь? Мне заботиться?

– Упустил!
– у Миколы разом побагровело лицо.
– Пригляделся, не замечал. Исправлю!

Через несколько минут сады опустели. Остались на месте бивака догорающие костры, да воробьи суетились возле кучек свежего навоза. А стрельба переместилась еще ближе, вроде бы даже крики были слышны.

Роман оглядел свой малый отряд. Расторопный Черемошин вместе со вторым номером уже установил в развалинах «максим». Туда же неуверенной походкой, не отрывая от лица левую руку, прошел Пантелеймон Тихий, расстегивая деревянную коробку маузера. Леснов - сам четверт - взял из саней винтовку.

Только устроились они среди груд битого заиндевевшего кирпича, вдали, в степи, замельтешили черные фигуры всадников: появились казачьи разъезды.

– Во как они наметились!
– беспокойно заерзал возле пулемета Нил Черемошин.
– Прямо в тыл норовят выскочить. Перехватят железку - вся дивизия в кольце!

– Ты не туда смотри, - у Пантелеймона Тихого голос вообще был слабый, а сейчас, когда мешала повязка, звучал шепеляво и неразборчиво: - В балке-то пешие зашевелились.

– Этих я враз подсеку!
– уверенно и даже вроде обрадованно произнес Черемошин.

– Не надо, - остановил его Леснов.

– А чего? Патронов в достатке.

– Их только четверо. Разведка. Мы их винтовкой отпугнем, чтобы пулемет не раскрыть. Как, Пантелеймонов?

– Винтовкой, - поддержал тот.

Роман с детства стрелял неплохо. Еще отец когда-то учил без промаха бить из берданки. И сейчас не хотелось осрамиться перед товарищами. Аккуратно передвинул планку прицела, прочно утвердил локти. Метился в белогвардейца, который шел левее других: длинный, тощий, полы шинели подвернуты под ремень. Чтобы наверняка не промазать, наводил не в голову, а в грудь.