Чтение онлайн

Там, где Фомин видел, к примеру, препятствие, которое требует напряжения, траты времени, Роман усматривал еще одну возможность узнать новое, испытать силенки. Если на бывалого фронтовика Елизара Фомина, человека строгой самодисциплины, командир эскадрона Башибузенко произвел своим вызывающим видом и необдуманным поступком самое неблагоприятное впечатление, то Роману Леснову кавалерист показался чуть ли не образцом революционного воина. Выбилась на волю, разгулялась народная силушка! Вот он, беззаветный герой, за которым охотно рвется в сражение трудящийся люд! Может, и трудно с таким, зато рядом с ним приобщишься к настоящей борьбе!

Ожидая распределения, он часто думал не только о Миколе Башибузенко, но и о загадочном, горделивом Сичкаре, о скуластом, диковатом на вид Калмыкове. Вспоминают ли они о случайной встрече, о разговоре в вагоне или начисто забыли все в боях и походах?!

Оформив бумаги в политотделе дивизии, Леонов, не надеясь на попутную подводу, пешком отправился в село, где расположился на отдых нужный ему эскадрон. Денек выдался светлый, с легким морозцем - одно удовольствие прогуляться. Сухой снег громко поскрипывал под ногами.

Явственно ощущалась близость фронта. Проносились на разгоряченных конях ординарцы. Встретились фуры с ранеными. Потом пленные: конвоиры торопили, подгоняли колонну, видать, хотели до темноты попасть на сборный пункт, определиться с ночлегом. А Леонов не спешил и добрался до села только ночью.

Где-то неподалеку, на юге, погромыхивали орудия. Красной кисеей колебалось там зарево, вызывавшее тревогу, но в селе никто словно и не помнил о войне, даже вроде бы праздник какой-то справляли. Светились окна. Людно было на улицах, слышались песни, веселые голоса, девки повизгивали.

Дом, в котором остановился командир эскадрона, Роман отыскал без труда. Волнуясь, открыл калитку. Навстречу шагнул от крыльца часовой. Подозрительно оглядел пришельца, поинтересовался, чего надо?

– Я к товарищу Башибузенко по направлению политотдела.

– Что?
– не понял часовой.

– По направлению политического отдела армии.

– Армии?
– задумался боец.
– Во, значит, как! Ладно, жди здесь, пока доложу.

Исчез в сенях и скоро вернулся, но не с командиром эскадрона, а с Сичкарем. Твердо ступая, сошел тот с крыльца. Бекеша наброшена на плечи, маленькая кубанка небрежно сдвинута на самый затылок.

– С чем прибыли?

– Да ты не узнал, что ли?

– Почему не узнал, помню, - усмехнулся Сичкарь, но усмешка на этот раз была не надменная, не горделиво-спокойная, а вроде бы даже растерянная. Преувеличенно громко начал он вдруг бранить часового за то, что у какого-то коня сбили холку, придется оставить его селянам, а взамен взять другого. И боец столь же громко ответил, что его вины в этом нету, что конь любит одного хозяина и не надо было передавать его из рук в руки. При этом часовой встревоженно поглядывал на окна, где шевелились за шторами смутные тени. Приглушенный крик донесся оттуда. Или показалось Роману?

– Может, гостеприимные хозяева, в дом пригласите? Ботиночки-то мои промерзли.

– Погоди, мы тут насчет коня.

– Потом доспорите.

– Сказано, погоди!
– отрубил Сичкарь с такой резкостью, что Леонов умолк. В наступившей тишине вновь прозвучал жалобный голос. И сразу же Сичкарь и часовой заговорили одновременно, протягивая кисеты с махоркой. Роман закурил, ни о чем не спрашивая. Понял: все равно не ответят.

Минут через пять дверь распахнулась, с крыльца, прогрохотав сапогами, скатился парень в расстегнутой шинели с ремнем в руке. Пулей пролетел мимо Лесиова, исчез за калиткой. Сразу повеселевший Сичкарь предложил:

– Ну, айда греться!

Роман не без опаски вошел в жарко натопленную горницу. Краем глаза успел заметить тонкие прутья в корыте под лавкой, и сразу надвинулся, заслонил все распаренный, потный Башибузенко: глаза удивленно блестели на багровом лице, чуб прилип к влажному лбу.

– Га! Каким ветром?

– Выполнил обещание.

– Смотри ты... А ведь я подумал тогда - шуткуешь...

– Прибыл к тебе комиссаром. Бумагу показывать?

– Потом, - отмахнулся Микола.
– Это ты молодец, а то мало ли какого хрена пришлют...

– А может, и не прислали бы, - сказал Сичкарь.

– Теперь каждому комиссара приставят. Командир бригады надысь говорил - у всех будут.

– Улита едет, когда ишшо явится. А у нас уже вот он...

– Ты языком-то не очень!
– вскипел вдруг Башибузенко.
– Поменьше бы рассужденьев выкладывал, а сообразил бы, что надо. Человек с дороги.

– У хозяйки все на взводе, - независимо усмехнулся Сичкарь.
– Давать команду?

– Давай!
– Микола вновь оборотился к гостю.
– Ну, разоблакайся, Роман... Как тебя по батюшке?

– Роман Николаевич.

– Разоблакайся, значит, Роман Николаевич, вечерять сядем. Мороз из тебя вышибем.

– Самогонкой, что ли?

– Первейшее средство. Да и праздник нонче, га, - оскалил Башибузенко крепкие, ровные, иссиня-белые зубы.
– Ты приехал, я радуюсь.

– Искренне?

– Смелый ты парень, комиссар, а я смелость во как ценю! И чистота в тебе, как в ребятенке. Ты человека хоть раз убивал?

– Стрелял в бою. И гранату бросал.

– Нет, чтобы рукою, впритык?

– Такого не случалось.

– Пущай и не бывало бы никогда, - поморщился Башибузенко.
– А то зачерствеешь, как я или вот Сичкарь. Пощупай его, он сухой, будто целиком из кости выточен.

– Это не от войны, у нас порода такая крепкая. И прадед, и дед коней объезжали.
– Сичкарь улыбнулся, снял кубанку, и Роману показалось, что круглая, как шар, обритая голова действительно выточена из старой кости, а потом четкими линиями нанесены рот, глаза, небольшой нос. Фигура у него ладная, движения легкие, быстрые. Он прямая противоположность Калмыкову, который подоспел как раз к накрытому столу. У Калмыкова лицо темное, испещренное какими-то ямками, мелкими шрамами. Лоб невысокий, очень выделяются скулы. Плечи узкие, спина широкая. Сичкарь сдержан, самолюбив, не выдает своего любопытства. А Калмыков бесхитростно, с явным интересом разглядывает приезжего. И чувствуется: очень охота ему поговорить, узнать новости.

Самогон разливали в стаканы, только Баншбузенко извлек откуда-то зеленую эмалированную кружку.

Роман ожидал, что Микола произнесет тост, и сам приготовил в ответ несколько фраз, но Баншбузенко лишь кивнул ему, чокнулся:

– Здорово, комиссар, прощай, винцо!

Крякнул, расправив усищи, взял из миски самый большой огурец.

– Сгинь, гадость!
– Сичкарь в один глоток одолел стакан.

– Нет, товарищи, по этой части мне с вами не тягаться. А вот поем с удовольствием.