Чтение онлайн

Затем на своих персональных машинах прибыли областные корреспонденты «Правды» и «Известий». Рощин недоуменно спросил Терентьева:

— А где ж остальные корреспонденты: «Труд», «Комсомольская правда», «Строительная газета»? И от журналов? То надоедали звонками: «Когда?» А тут — нате вам! Что случилось?

Лицо у Терентьева мрачное и взволнованное. Видно было, что он решился на что-то.

Купчиков, стоявший позади Рощина, отчаянно потряс головой, делая знак Терентьеву: не говорить.

Но уже было поздно!

— Леонид Иванович! — сказал корреспондент. — Какая-то нехорошая история вышла с остальными товарищами. Как всегда, подошел автобус к зданию управления. Как всегда, наши ребята усаживаются в него. Вдруг выбегает ваш секретарь-референт и решительно предлагает всем оставить автобус. «Что? Почему?» — «Автобус подан только для своих!..» Ну, что ж было делать? Пришлось подчиниться. Служащие управления приехали, а корреспонденты остались. Будут, очевидно, добираться кто как. У меня, к сожалению, «Москвич» был уже заполнен до отказа. Так что я никого подбросить не мог... Вот что получилось. Товарищи будут вам жаловаться.

У Семена Семеновича дрожали щеки.

Лицо начальника строительства потемнело.

— Что же это значит? — тихо грозным голосом спросил он, не оборачиваясь к референту. Впрочем, и надобности в этом не было никакой, потому что облившийся холодным потом Семен Семенович уже стоял перед лицом начальства.

— Леонид Иванович, — заговорил он срывающимся голосом, — я опирался на ваше личное распоряжение: предоставить рейсовый автобус тем инженерам и сотрудникам, которым надлежит быть на сегодняшнем испытании. Что же я мог сделать?

Рощин, привыкший управлять своим гневом, лишь презрительно отдувался. Да его и стесняло присутствие посторонних.

Вместо него сухо ответил Андриевский:

— Следовало вызвать второй автобус.

И тогда не выдержал, взорвался Рощин.

— Вы референт! — тихо прорычал он. — Ваша прямая обязанность облегчать сотрудникам прессы их работу. А вы? Не было второго автобуса — вызвать легковые: одну, другую, третью!.. Кладете позор на строительство! — И уже иным, спокойно-жестким тоном добавил: — Считайте, что с этого часа вы освобождены от ваших обязанностей. Всё!

И, пройдя мимо отстранившегося Купчикова, Рощин спустился с холма и зашагал к въезду на мост, куда уже медленно выходила из кустарника первая машина с бетонною пирамидой.

Ее вел Грушин. «Стотысячник», — было написано крупными буквами на лбище ведомого им «ЯЗа».

Следом за начальником строительства поспешили покинуть холмик и Андриевский и корреспондент ТАСС.

Позамешкался Неелов, потому что он бережно сводил с холмика свою супругу.

Купчиков задержал его.

— Да? Я вас слушаю, — не очень-то обрадованно спросил своего старинного дружка Неелов.

Он взглянул встревоженно на часы.

— Но только я боюсь, дорогой мой, что мы пропустим самое начало, — сказал он. — Может быть, после?

— Нет, нет! — взволнованно возразил несчастный Купчиков, удерживая его за рукав. — Иначе будет поздно: вы его еще не знаете! Ради наших отношений помогите мне. Я не останусь в долгу!

— Что я могу сделать? — взметнув густой бровью и глядя в сторону, произнес Неелов. — Я не в коротких отношениях с товарищем Рощиным.

— Но вы бываете у Андриевских.

— Да?

— Вы помните, что я, я ввел вас в этот дом…

— Да? — и бровь взметнулась еще выше, а голос стал еще более постным.

Купчиков говорил правду. Время от времени ему приходилось составлять партию в покер Августе Петровне, ее супругу и старику. Августа Петровна любила писателей. Узнав о приезде на строительство автора книги «Люди и табуны», она однажды сама изъявила желание, чтобы Купчиков представил ей Неелова.

Писатель понравился. Его приглашали бывать. «Это человек общества!» — сказала о нем супруга главного инженера.

— Дорогой Анатолий Павлович! — торопливо и страстно шептал Купчиков, хватая за пуговицу Неелова. — Ради бога! Что вам стоит поговорить с Андриевским? Ведь вы же знаете, помните, что я все, все готов был сделать именно для сотрудников прессы, для писателей... Уж если бы за что другое, но меня, меня уволить за якобы невнимание к работникам печати? Это же вопиющая несправедливость! Поговорите, дорогой мой, с Андриевским! На вас вся моя надежда!..

Неелов высвободил свою пуговицу из пальцев собеседника и застегнул ее.

— Простите, — отвечал он, — но сейчас для меня ваша просьба решительно невыполнима. Вы не представляете, что значит работа писателя. Сейчас я весь собран, сосредоточен только на одном. Я весь в своем романе, в своей эпопее. Я знаю себя! Пойти к Андриевскому просителем?.. А если откажет?.. Что очень возможно... Это будет для меня ненужной травмой. Уверяю вас. От таких вещей я надолго теряю творческую доминанту... Нет, нет, дорогой мой, здесь, на этих берегах, я ничего не могу сделать для вас. Не преувеличивайте моего влияния. Если бы это было в Москве!..

Супруга уже нетерпеливо дергала его за рукав.

Люди затаили дыхание. Машина, ведомая Грушиным, медленно, словно давая себя рассмотреть, двигалась вдоль моста.

Она резко вычерчивалась на бледном полотне неба.

На переоборудованном «ЯЗе» кузов был снят, вместо него устроена самосвальная рама-площадка из стальных балок. На раме приварены четыре рельса. Они-то и служили направляющими плоскостями скольжения для бетонных пирамид.

В передней части площадки сведущие люди успели рассмотреть и похвалить хитро устроенный ограничитель, который никак бы не дал лежащему на самосвальной раме десятитонному тетраэдру усунуться на уклоне вперед и сокрушить кабину шофера.

Ограничительные косынки были приварены и сзади.

Вот машина подошла к месту, где стоял диспетчер с белым флажком, и подпятившийся задом к отбойному брусу «ЯЗ» начал приподнимать перёд самосвальной рамы.

Пирамида ринулась по скату — глаз не успел схватить! С искрой деранул о направляющие рельсы десятитонный массив и, не задев перил, рухнул с высоты наземь — в воображаемую Волгу. От удара ухнула земля. Подошвы ощутили ее дрожь. Кое-кто из «болельщиков» повалился с трубы пульповода.