Чтение онлайн

— Бедный! — Нина быстро отвязала веревочку от ножниц и выбросила ее в корзинку для бумаг.

Вошла в спальню, где торжественно высились две широкие кровати карельской березы и сверкало большое трехстворчатое зеркало.

И вдруг, взглянув на стену, Нина радостно ахнула и даже всплеснула руками: натюрморт Альховского, тот самый, от которого она в Кисловодске, на выставке ленинградских художников, глаз не могла отвести, теперь каким-то чудом оказался здесь, на стене их спальни.

И повешен он был так, что каждое утро, проснувшись, она могла увидеть его.

Картина была невелика размером. И ничего-то особенного, натюрморт как натюрморт: фрукты, кринка да еще развернутая книга с изумительно написанным листочком прозрачной бумаги-прокладки. Листочек этот чуть приотстал, и мнилось: повей легонький ветерок, и он с чуть слышным шелестом перелистнётся...

Словно бы вновь переживала те часы в Кисловодске!

На выставке тогда сидела за столиком девушка со списком всех выставленных картин. Там были обозначены и цены. Нина полюбопытствовала и внутренне ахнула и смущенная отошла: этот маленький холст стоил двенадцать тысяч рублей.

Нину растрогала та особая душевная тонкость, нежность, которую проявил Дмитрий Павлович, подарив ей эту картину не там, в Кисловодске, а именно теперь, когда они муж и жена.

Торжественный обход молодой хозяйкой ее владений был закончен и... чуточку омрачен.

Сразу как выйти из кабинета, была сбоку дверь еще одной комнаты. Нина остановилась, ожидая, когда Дмитрий Павлович откроет и пригласит войти.

Но он не сделал этого, а стоял смущенный.

Вместо него объяснила все Варвара Тихоновна:

— Это у нас Верочкина комната, — попросту сказала она. — И всегда уж на запоре. Один ключ с собой увезла, а другой мне оставила. И только, говорит, для уборки, а шевелить ничего не смей, а то, нянька, голову оторву! Да и оторвет — этакий сорванец. Когда приезжает — первым делом смотрит, не входил ли кто, не переставил ли кто чего в ее комнате... А почему она так сторожит? А потому, что прежде-то эта комната Зинаиды Семеновны была.

Однажды в Доме ученых, на концерте, профессорша Д. со своей дочкой, молодой вдовицей, устроили ей «встречу» примерно такую же, какой подвергнута была в театре Анна Каренина: во-первых, обе дамы показали вид, что они не заметили поклона Дмитрия Павловича, когда он и Нина проходили меж рядами кресел; во-вторых, как только стало очевидным, что Лебедевы усаживаются в том же ряду, обе дамы быстро перешепнулись и пересели.

Жена профессора Д. избрала своим «амплуа» бросать обличительные слова кому только ей вздумается, не взирая на годы и звания. Ее сторонились.

Теперь, проходя из зрительного в белоколонный зал столовой, к столику, в сопровождении дочери и ее подруги Лили , профессорша Д. громко, и даже рассчитанно громко, говорила:

— Это ужас: говорят, Лебедев взял ее прямо из какого-то котлована. Говорят, она простой экскаваторщик! И вы ее видели, Лили, ну, что он мог найти в ней?

Лили, уже не молодая, постная блондинка, с длинным и тонким, как пластинка, носом, придающим ей унылость, лишь сочувственно вздыхала.

И профессорша закончила так:

— И, помимо всего прочего, носитель такого имени, как Дмитрий Павлович Лебедев, не может считать свой брак только своим личным делом: он академик, он знаменитый ученый. Жена должна достойным образом представлять его в обществе. Вот он собирается скоро в Софию, в Белград, в Стамбул. У него там будут ответственные встречи. Представляю! Пусть это останется между нами, Лили, но вы знаете, что одно время Лебедев посещал наш дом довольно часто, и, конечно, не ради меня... И что же? Я скажу, как чужая, беспристрастно, а вовсе не потому, что это дочь моя: разве не могла бы она достойно представлять его в любом обществе, она, вдова профессора, привыкшая с юных лет вращаться в академических кругах?.. Наконец, простите меня за откровенность, но одно время нам казалось, что он без особой нужды участил свои визиты к вашему отцу. Конечно, они люди одного дела, коллеги, но все-таки!

Лили покраснела и потупилась.

— Не смущайтесь, Лили, эта ваша тайна известна только нашей семье. И притом совершенно случайно: только потому, что наши парадные выходят на одну площадку...

Никогда прежде не подумал бы академик Лебедев, что он обязан был согласовать свою женитьбу с профессоршей Д.!

Ужасаясь, негодуя, дивясь, вскрыл он однажды и анонимное письмо. Печатными, раскоряченными буквами там было начертано: «Вы — историк. Вы связаны с Востоком. Вам небесполезно получить еще одну крупицу восточной мудрости: «Когда старый женится на молоденькой, он уподобляется неграмотному, который покупает книжку в надежде, что ее прочтет сосед».

Дмитрий Павлович плюнул и расхохотался. Это хоть было не лишено остроумия. Однако думал ли он когда-либо, что найдется в такой среде хоть одна душа, способная на анонимку!

Он горько задумался. Нет, он много и много раз всматривался в свое чувство к Нине. Вся кровь его была насыщена этой любовью, дышала ею, излучала любовь. Не только ее тело, голос, но один стук ее каблучков, доносящийся из соседней комнаты, стакан чаю, принесенный ею в его кабинет, ее шубка, ботинки, шпилька, оброненная ею у него, — ну, словом, все-все, что исходит от нее, связано с нею, воспринималось им как радостное чудо, вступившее в его одинокую жизнь.

А разве не любит и она его?

Да и какое им дело до этого? Ведь вот они с Ниной не бегают же и не разузнают, кто на ком женился и сколько лет мужу и сколько жене. И какая, в сущности говоря, была бы торгашеская пошлость, выходя замуж, заранее прикидывать: а когда муж может умереть, на сколько годов будет счастье? Да пусть на год, на два или на три года, лишь бы это было подлинной любовью, подлинным счастьем. А главное, это тот могучий прилив, нарастающий напор творчества, который он чувствует в себе с того времени, когда Нина стала его женой. Вот же он перед ним, на столе, заветный труд, в котором оправдание перед наукой и народом всей его жизни! До нее, до Нины, почти от самой юности, одни только думы, одно только всматривание в предмет, и все как-то не считал, что уже пора обмакнуть в чернила перо и начать писать: все почему-то страшился погрузить плуг своей мысли в эту целину — Святослав и Византия. А годы уходили и уходили. А теперь? И академик Лебедев с чувством гордости и счастья похлопал ладонью по большой стопе свежеисписанной бумаги: это был почти уже готовый вчерне первый том его заветной работы.

«Так что же? — продолжал думать он. — Во имя чего, спрашивается, я должен отступиться от нее, отдать ее? Вот уж это было бы подлинно слабостью, самым настоящим духовным самоубийством. Да я и жить не могу без нее!»

Он показал Нине анонимку.

С горечью и презрением отшвырнула она эту бумажку.

— Жаль мне их!.. Жалкие, несчастные людишки!.. — И тотчас же забыла об этом.

Нина с головой ушла в заботы о муже, в изучение его трудов. Вечерами они уходили на каток, иногда в театр.