Чтение онлайн

Он поднялся. Вера опередила его.

Как только они вошли, Вера порывисто подошла к Нине и протянула ей руку.

— Вы меня простите, Нина Владимировна! Я понимаю, что я нахамила вам. У меня ужасный характер.

Нина не торопилась принять рукопожатие, и Верочке пришлось опустить руку.

— Вы что же, — сказала она с кривой усмешкой, — все еще боитесь меня?

— Я? — удивленным голосом переспросила Нина, и тонкие полукружия ее бровей слегка поднялись. — Нет, я вас не боялась и не боюсь. — Она посмотрела ей прямо в глаза. — Я только с нетерпением ждала встречи с вами.

— О?.. А теперь?.. — в голосе Верочки дрогнуло что-то, но еще оставался оттенок недружелюбия.

— А теперь мне безразлично.

— Так. Позволено ли будет узнать почему?

— Потому что я уезжаю, — спокойно ответила Нина.

Дмитрий Павлович побелел, потом лицо его вдруг стало красным, он рванул петлю галстука.

Вера оцепенела, она даже стала заикаться от растерянности.

— То есть, позвольте... Что вы сказали? Уедете? Куда?

— К себе, на Волгу...

— На этот самый свой котлован?

— Да.

— Да как же вы смеете, кто вас отпустит?! — закричала вдруг Вера.

Нина хотела ответить ей, но подступившие к горлу рыдания перехватили ей голос, она молча повернулась и вышла.

Вера рванулась за ней. Остановилась. Кинула отчаянный взгляд на отца.

— Папа! — выкрикнула она. — Да помоги ты, останови ее! Чего ж ты смотришь? Ух, сидит как мешок! — И, сердито сверкнув на отца глазами, притопнув каблучком, она выбежала вслед за Ниной.

Дмитрий Павлович поднялся было, но вдруг замедлил шаги, вслушался и остановился возле двери. Он понял, что сейчас ему не нужно входить туда, к ним, что он только помешает, спугнет.

В столовой Вера порывисто остановила Нину, охватив ее плечи, и повернула к себе.

— Ты!.. Какая ты жестокая!.. Я понимаю: я вела себя безобразно... Но как ты не поняла?.. Я дикая сумасбродка... И если б ты знала, что мне писали о тебе, что мне говорила эта... Я была в ужасе, примчалась как сумасшедшая... Ну прости меня, ну прости!..

И она, разбрызгивая слезы, принялась целовать ее лицо, руки, плечи.

Когда Дмитрий Павлович вышел, наконец, к ним, он увидел, как мокрыми от слез лицами они прижимаются одна к другой, и смеются радостно, и снова плачут.

Но и здесь Верочку не оставила ее мальчишеская привычка, уцелевшая еще от школьных лет, обо всем говорить чуточку с залихватским, насмешливым оттенком, все равно, касалось ли это ее самое или кого другого.

— Ты знаешь, отец, — обратилась она к нему с шутливо-серьезным видом. — Нянька права оказалась, но только судьба не одного тебя пожалела, а и меня. Я могу теперь странствовать спокойно: ты у меня в надежных руках!

И она манерно присела перед Ниной, как приседали в былое время институтки.

Поезд Верочки уходил в 12.30. Прощаясь с Ниной и отцом, она вынула из сумочки дверной ключ и, протягивая его Нине, сказала, посмотрев на запертую дверь своей комнаты:

— Я не сомневаюсь, дорогие мои родители, что вы будете примерными супругами. А поэтому считаю прямым своим долгом позаботиться о некотором приращении вашей жилплощади. Ниночка, отныне это твоя комната.

И затем, уже без всякой шутки, добавила, взяв Нину за руку и глядя ей в глаза:

— Еще раз прости меня за все. Я уезжаю счастливая. Я все время жила лишь половиной души. Совесть меня мучила. А теперь... я за него спокойна!

И она еще раз поцеловала Нину.

Дементий Зверев, будучи приглашен в редакцию многотиражки, вышел оттуда, сам тому дивясь, обладателем громкого звания «редактор выездной газеты ГЭС». Он знал, едучи туда, зачем его вызывают, но заведомо решил отказаться: у него сейчас был самый разгар работы над романом, и конца-краю ей не виделось. А уж отдельные главы читаны были в одном московском издательстве, и как только закончена будет первая часть, сказали ему, так немедленно будет заключен договор. Его рабочий день начинался с пяти утра. И все-таки работа шла трудно. И, уходя из дому, Дементий Зверев успокоил жену:

— Нет, нет, Любаша, ты не беспокойся: не такой уж я слабовольный, уговорить себя не дам. Найдут человека и без меня. Хватит: пять лет спецкорствовал!

И вот он — редактор боевого, ежедневного, аврального листка с несколько громоздким названием: «Гидростроитель» на сооружении ГЭС и перекрытии Волги»!

«Влетит мне от Любаши!» — рассуждал он сам с собой, сидя в жестко-тряском «козлике» многотиражки и заранее готовя «защитительную речь». «Что я ей скажу? Ну, во-первых, она сама коммунистка. И обязана понимать, какой напряженный момент сейчас переживает строительство. Значит, можно и поступиться своим, личным... Затем, она же и техник-десятник на котловане, — видит, стало быть, сама, какая угроза нависла. Ну, а потом...» — да так и не успел до дому придумать ничего больше. У него сердце сжалось, когда Любаша, пока он разматывал шарф, молча и неподвижно смотрела на него, сдвинув брови. «Ну, пропал...» — подумал он, готовясь к длительным объяснениям с женой. Знал он, что ей и во сне снится его первая книга.

И вдруг...

— Ну, товарищ редактор, проголодался, поди? — произнесла она лукаво.

Он растерялся и обрадовался.

— Люба, — смущенно сказал он, — да откуда ты знаешь? Я ведь только что, вот-вот... И прямо к тебе...

Она подошла, положила ему руки на плечи и, глядя в глаза, покачала головой. У нее выступили слезы, но он уж знал, что это слезы растроганности и любви, а не укоризны.

— Мальчишка ты мой! — произнесла она, как-то по-матерински любуясь мужем. — Да неужели же я не знаю тебя!.. Да разве ты мог поступить иначе!..

Он крепко встряхнул ее, слегка отшатнул, как бы давая ей упасть, держа ее за плечи, а потом вновь притянул к себе и поцеловал.

За обедом Дементий Зверев говорил возбужденно:

— Ничего, Любань, ничего! Роман будет. Годом раньше, годом позже — не так уже существенно. Меня только одно сомнение иной раз грызет: вот уже год, как я ушел из областной газеты, не служу, не зарабатываю, послушался тебя: «Все силы соберем на одном!» — а роман...

Любаша не дала ему договорить и, явно подражая голосу мужа, сказала:

— Романы, дорогой товарищ, не пишутся — романы выращиваются.

Зверев оглянулся на нее и рассмеялся. Любаша, передразнив его, напомнила ему, что именно этими словами он дал отпор Купчикову, когда тот как-то спросил глумливо: «А скоро ли, товарищ писатель, мы будем иметь удовольствие читать ваш роман?»

— Ну? Забыл? Демушка мой, зверь ты мой чудесный! — проговорила она, охватывая сзади голову мужа.

— Так-то оно так, Любаша: романы выращиваются. Я и сейчас того же мнения, — сказал он и поцеловал ей руку. — Но ты представь себе: а если я еще три-четыре года буду писать роман? Заработка я ведь теперь не приношу в дом ни копейки. Вот уж больше года, как живем только на твои.