Чтение онлайн

Да и академик Лебедев о чем-то в этот миг перемолвился с Фадеевым.

Орлов говорил умно и просто. Были в его речи места, звучащие и в прочих речах, до него, но они были лишь в меру прямой политической необходимости. Разве мог не сказать он, что наш народ любит мир и борется за мир во всем мире? И, само собой разумеется, говорил он и о великом трудовом вкладе ведомой ленинским комсомолом советской молодежи в освоение целинных и залежных земель, и о претворении в жизнь решений сентябрьского и февральского пленумов, и о всемерном развитии советской демократии, и о многом другом, но обо всем этом было сказано каким-то своим, простым словом. И еще нравилось залу, что экскаваторщик Василий Орлов запросто перемешивал всеобщее, так сказать мировое, с гэсовским, котлованским:

— Конечно, товарищи, на словах-то каждый: «Я за мир, я за мир!» Ага! Ты за мир? А производственные показатели у тебя какие? На сколько процентов план перевыполняешь, ежели ты за мир? Строители волжского гиганта поручили мне передать вам, дорогие товарищи, что нам и за третий квартал по итогам Всесоюзного соцсоревнования уже вручено переходящее знамя Совета Министров и ВЦСПС. (Аплодисменты. )

Помню, товарищ Журков... — И, обведя взором зал и убедясь, что Журкова здесь не знают, он пояснил: — Это бывший наш начальник политотдела. Так вот он, бывало, говорил нам, гэсовской молодежи: «Да вы понимаете ли, на каком великом деле стоите, что вам народ доверил? Гордитесь! Голову — так, грудь — колесом: я строитель величайшей в мире ГЭС!.. Вы, — говорит, — знаете ли, что вы должны дать Родине? Так запомните же, и пускай это не в записных книжках, а в сердце у вас будет навечно записано: чтобы заменить нашу ГЭС, пришлось бы ежегодно сжигать девять тысяч железнодорожных составов каменного угля — поезд длиною в четыре тысячи километров!» Не знаю, как другим, а мне эти его слова в записную книжку записывать нечего, здесь они!

Он постучал себя в грудь. И опять долго-долго ему не давали говорить рукоплескания.

В конце своей речи Василий Орлов опять вернулся к борьбе за мир и закончил такими словами:

— Почему взаимное невмешательство и мир? Земной шар — один, да и не такой-то уж стал он большой при современной фантастической технике. Еще Чкалов называл его «земной шарик». Сильно должно подумать человечество о том, какие последствия могут быть для этого «шарика» и для двух миллиардов людей, которые на нем обитают, от новой мировой войны во всеоружии атомной и реактивной техники. Да и водородная бомба — это тебе не «лимонка» у пояса! Возьмем хотя бы нашего председателя Жолио-Кюри — он ясно, как физик, представил нам возможную картину атомно-водородной войны. Он сам — один из первых в расщеплении атома. И вот он во весь голос кричит: атомную энергию — только для мирных целей, последуйте примеру Советского Союза!..

Я так считаю: со временем, когда все человечество поднимется на высшую ступень, «мозг» у земного шара рано или поздно должен стать единым. Всемирный коллективный мозг свободно объединившихся народов. И все человечество поймет, что спасение его в том, чтобы это был социалистический коллективный мозг трудовых масс — созидатель, а не капиталистический мозг-паразит, мозг-разрушитель!

— Ну, знаешь, Вася, ты прямо-таки заправский стал оратор! — сказала Нина.

Орлов улыбнулся.

— Куда-а! — смущенно отвечал он. — Брось смеяться.

Лебедев поддержал Нину:

— Нет, в самом деле, Василий Ефремович, я ведь слышал ваше выступление тогда, в Староскольске, помните? И должен сказать, как небо от земли! Цицерон, Цицерон!

— Нет, не согласен, лучше Дантон или Робеспьер. Пойду на отчаянность! — отшучивался Орлов. — Эти все-таки роднее: революционеры. А у того шаткие были политические позиции!

Они вышли из подъезда. Было прохладно. Хотелось постоять, подышать. Туман освежал разгоряченное лицо.

— А знаешь, Нина, — сказал Орлов, — тебя уже ребята дезертиром производства стали считать. А я говорю: нет, этого быть не может, что-нибудь стряслось с ней.

Нина переглянулась с мужем.

— Правильно говорится, — сказал Орлов, — гора с горой не сходится, а человек с человеком встретятся! Ну, еще нам с Дмитрием Павловичем здесь встретиться не такое диво: оба делегаты. Но что вы с Дмитрием Павловичем оба в Колонном зале...

Нина перевела разговор на другое.

— Вася, я очень была довольна, что ты так хорошо упомянул про Журкова, — сказала она.

— Довольна? Признаться, я сам доволен. Как-то кстати пришлось. Молодежь его у нас часто вспоминает. Журков кое с кем переписывается. У меня и его адрес записан: он под Москвою живет, ушел на пенсию. Надо бы навестить старика.

Нина загорелась его предложением:

— Как чудесно было бы съездить к нему! Давайте, а?

Орлов задумался.

— Здорово бы это было!.. Вот только когда?

В разговор вступил Лебедев:

— Чего ж откладывать? Хоть сейчас. Моя машина — вот она. — Лебедев указал на «ЗИС», стоявший поодаль.

— Так и вы поедете? — удивился Орлов.

— А почему же нет? Мы с ним, правда, недолго общались, но я полюбил Артемия Федоровича. Могучий старик! Помню, когда я беседовал с ним, я забывал, что это не историк, не археолог...

— О! — с гордостью за Журкова воскликнул Орлов. — Наш Артемий!.. Он и нас любил попрекать, что мы плохо знаем историю.

Они подошли к «ЗИСу» академика.

Лебедев отпахнул дверцу и пригласил Орлова садиться. Тот сел, но очень был удивлен, когда и Лебедев тотчас же за ним влез в машину. «Ага, — сообразил он. — Нине предоставляется переднее сидение. Но где же шофер?»

— А где же шофер? — спросил он.

— Не беспокойтесь, сейчас будет.

И, оторопев, Орлов увидел, как проворно и умело, словно заправский водитель, Нина вскочила в кабинку и запустила мотор.

«ЗИС» мягко взялся с места.

Артемий Федорович Журков был обрадован и растерян.

Сначала он протянул руку Дмитрию Павловичу, а затем попросту обнял его, и они расцеловались.

Расцеловались и с Орловым.

— А меня? — рассмеявшись, спросила Нина и даже губы надула.

— Боюсь, не потребуется ли сперва испросить разрешения у этого товарища? — с явным шутливым намеком ответил ей Журков и кивнул на Орлова.

— Нет, не потребуется.

Нина подошла и поцеловала его.

— Укололась, поди, о щетину, — смущенно сказал Журков и неодобрительно потрогал тылом ладони небритые щеки. — Экий старый дурак! — заворчал он на себя. — И что было послушаться Танечки! Целый день сегодня ходила за мной по пятам: «Дед, побрейся! Ты некрасивый стал, дед, колючий!..» Вот и наказан!

Танечка была четырехлетняя внучка Журкова. Она уже спала. Но гордый своим сокровищем, дед хоть спящую, а показал Танечку гостям.

На цыпочках подходили они один за другим к детской кроватке.

— А косы-то, а косы-то! — умилялся Журков, указывая на малюсенькие и светлые, как пшеничный колосок, косички. — Остричь не дает, ни-ни!..

Вернулись в столовую. Квартира у Журковых была просторная, с огромными окнами. Стоял рояль. От всего убранства комнат веяло добротностью, хорошим вкусом, довольством.