Птица вещая — ГамаюнНе касается нынче струн.Птица горести — АлконостУлетела до самых звезд.Только Сирин поет в дому,А о чем — и я не пойму.— Нет радости — нет тебя.Сирин, он не придет, любя.Сирин, Сирин, он не придет.Он — холодный, как первый лед.Сирин, он говорит: не хочу.Мне, себе и даже лучу…Отвечает Сирин, кружась:Он — жених. Он — Сокол. Он — князь.7.7.1942
«Через все, что с тобою будет…»
Через все, что с тобою будет,Через все, что случалось со мной,Сквозь чужие жилища и груди,Сквозь туманы, метели и зной,Через все. Даже через разлуку,Через годы любви и труда,Сквозь почти позабытую муку,Сквозь волокна оконного льда,Через то, что последнее в мире —Через чересполосицу рифм,Сквозь струну на закинутой лире,Сквозь коралловый, облачный рифЯ к тебе доберусь. О, навекиТак сковать лишь умеет судьба.Я целую усталые векиИ спокойствие ясного лба.16. 7. 1942
«Как страшно горлу звук не довести…»
Как страшно горлу звук не довестиДо высоты, услышанной, желанной,Как страшно скрипке что-то не спастиИ кружевнице не сплести воланы.Как страшно сына мне не довестиДо жизни, что сама ему дарила,Как трудно что-то новое нестиИ в темноте не ощущать перила.Как радостно надеяться и ждать,Что все свершится, как в моей ладониНаписано. И верная печать,Которую, быть может, смерть не тронет.18. 7. 1942
«Январем, тринадцатым числом…»
Памяти Н. Плевицкой
Январем, тринадцатым числомЗамело меня нетающим снежком.Вот была я тут и не была:Шито-крыто. Тут метелица мела,Закружила степь не с раннего ль утра?Вот была тут препотешная игра.Ни следочка, ни платочка, ни косы, —Колеи — полозьев — синей полосы…А за кем ты ехала в метель?Разве дома не тепла была постель?Изразцовая топилась жарко печь,Даже было и кому тебя беречь.Так пеняй же на себя. В сугробе спиВ белой, белой успокоенной степи.Нет тебе могилочки-холма.Совесть, как зола, твоя — бела.20. 7. 1942
«Ивана Купала, а лес городской…»
Ивана Купала, а лес городской.Я сына купала, смотрела с тоской.Как будто бы хилый, а милый до слез.Люблю до могилы, хочу, чтоб подрос.Сегодня же в полночь — проклятый расцвет.Сказала, и полно: ни да и ни нет.Из дома в окошко, ползком со двора:Волчица и кошка — такая пора.Не выть, не мяукать, наверх — цветником.Хочу поаукать своим голоском.Да милый мой занят, вот — голова!Что счастье, что память, ему — все слова.Такой бесполезный, что хоть придави.И нежный, болезный без женской любви.Ау, ненаглядный, глаза подымиИ радости жадной цветочек прими.Горячий цветочек (ручку — платком)Как уголечек раздут ветерком.И мне — недосуг, мимо крестов,Забывши напуг, от дорог до мостов,Бегу, выбираю я чащу чернейИ тут замираю и с нею и — в ней.Ах, листья чернильны изрезаны все,Как венчик умильный в могильной красе.Как кружево — тонко, что челночком.Плетется сторонкой, тишком и молчком.Я круг очертила, я жду и не жду,Как будто взрастила я эту звезду.Как будто сама я должна расцвести(В цвету-то я с мая, случайно, прости.)Я знаю, что нынче по календарюМой сын отмечал, что я рано — горю.— Сегодня еще не канун, не Иван.И шерсть как колтун, и в ресницах — туман.Но вот загорелась (как в пепле седом),И искра расселась, пошла ходуном.Расправила звонкие лепестки,Сторонкой, сторонкой — движенье руки.Паленым запахло, мне шкуру — не жаль.Чтоб сердце не чахло в студеный февраль.Чтоб ты возвратился. Чтоб ты полюбил.Чтоб сладко взмолился. Чтоб сына не бил.Чтоб деньги водились в нашем дому.Чтоб дети родились в моем терему.Чтоб я молодела на зависть другим.Чтоб дело имела (и слава — не дым).25.7.1942
«Два года жили в Берне и без встречи…»
Два года жили в Берне и без встречи.Два года жили, словно бы вчерне.Заранее я видела тот вечер,Когда ты первый подойдешь ко мне.Но гнулись плечи, но слабели плечи,И счастье не являлось нам во сне.На белом камне каждый путь отмечен.Иван-царевич, где твоя судьба?Ты выбрал смерть. Святой водой излеченИдешь ко мне, и я иду к тебе.Наш правый путь прекрасен и извечен,Как ты могуч. Я больше не слаба.Ты был в бою, ты был в бою иссечен,Но камень звал тебя к твоей судьбе.29.7.1942
«Ты не любишь севера? Не надо…»
Ты не любишь севера? Не надо.(Я его любила с малых лет.)Я согласна и на муки ада,На его кровавый, душный свет.Всё равно когда-нибудь да нужноПривыкать к смоле, сковороде.Лучше б рай: серебряный и вьюжный,Колокольчик, слышимый везде.И дуга, и этот, санный, сонныйСнежный путь за счастьем и мечтой…Пальмы, невысокие лимоныИ высокий гребень золотой.Лучше бы — лиловые фиорды,Саги и далекие дымкиЛедоколов. И холодный, гордыйЗов страны, где стаями — волки…Я умру, с тобой живя на юге,Но умру счастливейшей из всех.И на плечи ледяной подругеТы положишь жаркий белый мех.29.7.1942
«Меня сегодня мучит только то…»
Благослови же небеса,Ты в первый раз одна с любимым.
А. Ахматова
Меня сегодня мучит только то,Что Вы, быть может, не хотите сноваОткрыть тетрадь как карточку лотоИ цифры все запомнить с полуслова.Судьба в мешке тасует номера:Вам — первый, мне — четвертый. Льются строфы.И вот, когда окончится игра,Мы встретимся без всякой катастрофы.Вы выиграли четвертую строку,Я — первый ряд покрыла, и в начале.Холодным дулом гладя по виску,Рог изобилия сегодня на причале.О, сколько раз и денег, и стихов,Счастливых чисел (а год-то високосныйНе за горами!). Из своих меховЯ слышу голос скрипки той несносной:«Благослови же небеса,Ты в первый раз одна с любимым».Пойдем гулять, ну хоть на полчаса, —В игорном зале слишком много дыма.5.8.1942
«В октябре, во время войны…»
В октябре, во время войны,В нашем городе, на заре,Были радуги две видныНа прохладном на серебре.Над вокзалом они взошли —Отраженье одна другой.Доходя вдали до землиСемицветной своей дугой.И исчезла моя печальНа обычном моем пути.Только дети бежали вдальИ хотели сквозь них пройти.5.8.1942
ВИКТОРИЯ-РЕГИЯ
И стихов моих белая стая
А. Ахматова
В ботаническом садике, что под мостом,В страшный дождь, этим летом, в Берне,Расцвели ослепительно вверх, над листом…Всех — одиннадцать. И суевернейНе была никогда под зонтами толпа.Вечер был, и чиркали спички.«Я — прекрасна, редка, равнодушна, слепа.Бросьте ваши смешные привычки.Я цвету, я — судьба, я — чудесный цветок,Я завяну, сломаюсь, сникну.Подходи, ты сегодня совсем не жесток!» —Я перилам уверенно крикну.И тогда на мосту остановится онИ, глаза опуская, заметит:Малый дом из стекла и серебряный сон,Что ему из-за стекол засветит. —Для петлицы велик этот белый цветок,А для чаши — он слишком распахнут.Засушить бы в страницах такой лепесток,Пусть стихи ее инеем пахнут.Но победа сверкнула, как злая змея,На стебле, на хвосте вырастая.— Я с тобой говорю, я — влюбленная, я,Я — цветов твоих белая стая.Брось стихи, брось мечты, брось другие цветы.Я совсем — не вечна, я — не чудо.Я забыла уже и где я, и где ты,Я цвету из-под век, из-под спудаДолгих лет. Для тебя я сейчас расцвела.Не зевай, пресыщенный прохожий.Я такая сегодня, сегодня была,Завтра стану совсем непохожей.И увидишь ты только у берега лист,На воде успокоенный снова.Что ж, стихи напиши про змеиный про свист.Муза только зевнет и — готова.5.8.1942
«Киевским крестиком, киевским швом…»
Киевским крестиком, киевским швом…Красный петух на дому неживом.Черною ниткой пожарище шью.Желтой — подсолнухи в синем раю.Крестики, крестики… Сколько крестов!Шире рубахи — венчик листов.Черное море — ширь рукава,Пояс. А талия, что голова.Мы ведь такие… Язык доведетНас и до Киева, и до ворот.Скажем: здорово, и нынче, сынку.Я породила такую тоску.Что ж для полячки ты мне изменил?Я породила, ты же убил.Серьги продену для смеха в ушко,Больно хорош, залетел высоко.Жовто-блакитный за Киевом луг.Вышитый ворот и в просе сам-друг.Это крапива. Это полынь.Вот — колокольчик. Бубенчик — динь, динь.Здравствуй — кургану. Здравствуй — тебе.Здравствуй — дурману. Любви и Судьбе.Здравствуй, ответишь, моя белена.Здравствуй, мой чоберец, здравствуй, трава.Здравствуй, дорога на Богуслав.Кто оказался все-таки прав?17.8.1942