Как трудно с тобою списаться,Как сложно с тобой созвониться,Как дивно тебя не дождаться,Как страшно тебя не добиться.Вот видишь: все — лишние речи,Но я не играю словами, —Мне хвастаться больше и нечем(Шелками и кружевами?).Как трудно с тобой сговориться,Как странно с тобой соглашаться,Как сладко и страшно открыться,Как трудно и стыдно вмешаться.Ты слышишь бессвязные речи,И ты их легко забываешь.Смеешься далече, далечеИ, может быть, даже зеваешь.Но рано с тобой расставатьсяИ расставаться недружно.И ты не просил оставаться,Но мне показалось, что нужно.2.7.1942
«В темном городе люди спали…»
В темном городе люди спали,Ты проснулась и умерла,В остывающем одеялеРуки слабые развела.И куда тебе было деться,Узнавая мгновенный страх,В этой жизни, совсем не детской,В одиночестве и впотьмах?Ты не видела за витринойСмерти с розовой косой,Этот крест на аршин от глиныС перекладиною косой,И на блеклой парче покрова,На шелку, что связал венки,Эту надпись, где буквы снова,Словно в азбуке велики.
«По радио холодный русский голос…»
По радио холодный русский голосНе признает, что Севастополь пал.Душа моя, должно быть, раскололась,Пока ты в Белой армии не спал.Как бились страшно наши под Каховкой,Мучительно отстаивали Крым.Серебряною маленькой подковкойЛуна всходила через белый дым.На кладбище о Блоке ты заспорил,Пока к утру не начался погром.История рассудит. Рок ускорилВозмездие. И вот — последний гром.Тень Врангеля взметнулась над Востоком:— Эвакуируйте в порядке Крым. —Идут татарья. Но на льду широкомЛивонских рыцарей мы победим.5.7.1942
«Первая всегда враждебна встреча…»
Первая всегда враждебна встреча,Первое объятье — ни к чему.Вот такая яростная сеча —Только должное отдать уму.Не люблю, но только уважаю,С детства фехтоваться мы должны.Шпагою играя, угрожаю,Признаю, а Вы удивлены.Голубой павлин, а рядом — белый.Белый, Вы прекраснее в сто раз.Я гляжу на Вас уже несмелоСотнею своих павлиньих глаз.Говорят, что хриплые павлины,Умирая, лебедем поют.Говорят, что голос лебединыйИ любовь вешает, и уют.Шпаги скрещены на древних стенах,Над столом дубовым, за спиной.О любви, о страсти, об изменахВечером беседуешь со мной.5.7.1942
«Все шире русло. Дельтою стихи…»
Все шире русло. Дельтою стихиРасходятся и орошают землю.Я говорю, как пахарь от сохи,И только Богу за работой внемлю.Приходят чужеземцы. Что ж? Привет!Земля и впрямь для нас одних обильна.И вы сбирайтесь за труды, чуть свет,Работайте и правьте непосильно.Не так легко рабами володеть,Не так легко тебе княжить над нами.О Рюрике поют стихи, как медь.Над ним одним — нетлеющее знамя.И Киев вырастает на Днепре,Святой Владимир идолов сбивает.По деревням девчонки на зареВеснянки и березки завивают.Язычники, а вот полком идутСвятым на лед. Молился Дмитрий ночью.Мы Русь не выдадим, враги падут,И я увижу Рюрика воочью.Сквозь Ледяной поход, побоище на льду,Он прискакал со знаменем к столице.Мы благодарны. Я к тебе иду,Жена усталому воздаст сторицей.5.7.1942
2-й вариант
Сегодня виденье возможного дня,Как смерть, как рожденье, коснулось меня.В привычных словах, в начертании чиселНастойчивый зов, узнаваемый смысл.Созвездья, соцветья, союзы, семьяКруги замыкают возле меня.И будущим ширится пустота,Сквозит и — срывается темнота.И радость, почти что, приникла ко мне:Сияющий иней на мутном окне…Не спорь, не дрожи, не гори, покорись.Здесь ад, словно парус, в закате повис,Здесь рай отступает. Осенняя высь,Как призрак вещает: не обернись.Придет этот час — равновесие сфер.И мир за оградою — больше не сер.И я — не черна. И ты — больше не бел.Пишу черновик. Заполняю пробел.
«Лилит, Сафо, Офелия и Ева…»
Лилит, Сафо, Офелия и Ева,Придите мне сегодня помогать.В день радости, усталости и гневаЯ не хочу, я не умею лгать.Нарцисса, Кайна, Ангела и ЯгоМы встретим хором жалоб и стихов.Постель свежа, а на столе бумага,И голос женский из-под вороховТаких стихов, как ни одна не можетТебе или иному написатьВедь нас тоска, нас червь могильный гложет,Нас не хвалить бы надо, но — спасать.И сжалиться над нами на минуту.Потом мы снова встанем и простим.Сирена в Одиссееву каютуКак рыба смотрит холодком пустым.Но змеями волос метет МедузаПесок у ног убийцы, и — слепа…Моя надежда, падаю от груза,Широк твой путь, узка моя тропа…7.7.1942
«Мой друг, примиренность прежде…»
Мой друг, примиренность прежде,Чем даже начало пути.Я в серой и пыльной одеждеХочу за тобою идти.Я мудрости не научилась,Но верить в нее начала,И кровь моя не просочилась,Но в сердце сгорела дотла.Смотри — непотухшие взоры,Но их привлекла тишина.На платье моем — не узоры,Но вечные письмена.И ночью за лунным сияньем,А с солнцем — на Купину,Иду за твоим обещаньем,Не данным еще никому.9.7.1942
«О, если ты придешь ко мне в июле…»
О, если ты придешь ко мне в июле,Я буду жить еще, и петь, и знать,Что яблони меня не обманули, —Стоявшая рядами чванно знать.Цвели, как фрейлины в своем убореНациональном, шитом серебром.Теперь сложили ручки на забореИ ждут, пока мы их не оберем.О, мы ведь знаем — бледные, худые,Они вальяжно станут румянеть.Несут корзин — кареты золотые.Всё к сроку: золото, рубин и медь.29.6.1942
«Как всегда, утверждение Ваше…»
Как всегда, утверждение ВашеОчень спорно, Марина, но ВыНад горчайшей и полною чашейНе склоняли своей головы.Пили так, как на ассамблееПил гордец Большого Орла:Хоть и пьян, но не плачет. Бледнеет,Но сидит и глядит из угла.Все до дна. И во здравье Петрово.Недоволен. Не обессудь.У раба — свободное слово.Сердце живо. (Изрублена грудь.)Завтра выспимся. Опохмелимся.А сегодня — Пьянейший Совет.Мы ужасно как веселимсяИ танцуем в Москве менуэт.Так, Марина, и Маяковский,И Есенин — Ваши друзья,Поплясали в хмелю по-московски,Потому что иначе — нельзя.Разрезали наутро веныИ кудрями лезли в петлю.Эх, кремлевские крепкие стены,Эх, толпа, что кричит: улю-лю…Где не горечь любви неудачной, —Там родимый народ освистит,Замолчит до каморки чердачной,Позатравит, задавит, сместит.Ваша дочка вторая, Ирина,Похоронена где-то в Москве.Бог Вам дал любимого сына —Передышечку на траве.Ваша первая — ангел Аля,Встретит Вас над Кремлевской звездой:— Я осталась ребенком. Я лиПоддержать не смогу родной?И пойдете Вы — цепкой, крепкой,Твердокаменной, как по земле,За любовью своей — за цепкой,Как звезда на старом Кремле.Вам, Марина, мы тут не судьи,Мы поклонники Ваши тут,Мы свои подгоняем судьбыПод такой же, как Ваш, уют.Накануне отъезда, в Париже,Землянику мне принесли.«Я в Нормандию еду». И вижуВместе с Вами Москву вдали.«Счастья я, Марина, желаю,Даже и в Нормандии, Вам».До свиданья, такая злая,Я Вас помню и не предам.Что ж, Россия, еще грехамиТы не слишком с зарей пьяна?Ассамблея твоя со стихами,Ты до смерти влила вина.Что ж, Россия, ты лихо рубишьПод коленочки лучший дуб,Что-то мало поэтов любишь,Только кубок держишь у губ.Нам не только бы пить с тобою,Нам бы нужно и пописать.Призадуматься над судьбою,Карандашик свой покусать.Чтоб стрельбы было меньше, шуму,Чтобы комната — чуть светлей,Чтобы время — подумать думу,Чтобы на сердце — потеплей.Мы ль не любим тебя от века.Мы ль тебя не ведем вперед?Вот — стихи. И душа — калека.Вот петля — роковой исход.Ах, набатом военным вылаНад тобою, Марина, Москва.Самолеты бросали с пылаНад траншеями не слова.Но над фронтом восточным грозноЦвет медовый волос сиял,Резко, требовательно, не слезноТы кричала: еще не взял!12.7.1942
«О, как Вы страстно этого хотели…»
Я подыму на воздух руку,И затрепещет в ней цветок.
О, как Вы страстно этого хотели,Всю жизнь была протянута ладонь.И не в душе — во всем усталом телеДышала жизнь, и жег ее огонь.Как я надеюсь, что теперь в ладониУ Вас цветок — огромная звезда.Ее никто не отберет, не тронет.Она не увядает никогда.Вы сами были стоголосым чудом,И мы его не смели удержать,А что еще хранили Вы под спудом,А что еще хотели б рассказать?Ваш предок боковой, Адам Мицкевич,Любил Россию (Пушкина), а Вы —Вы — «пушкинист и критик Ходасевич»,Любили все, изгнанник из Москвы.Как мало чтут поэты и поэта, —Учились очень плохо по стихам.О, сколько раз я Вас прошу за этоНе осуждать по делу, по грехам.Ведь я исправлюсь. В дымном, душном зное,За бриджем вечным и в кафеЯ Вам теперь порасскажу иное.Кончается с зарей моя игра.Сыгрались пары, впрямь, теперь на дивоИ разойдутся в розовом свету.Я больше не играю и радива,Я воплощаю лучшую мечту.И, если Вы хотели прежде ставитьНа полудетские мои слова,Теперь и я сумею их исправить,Теперь и я, совсем как Вы — жива.У… стоят, журчат фонтаны,С конечной остановки автобусСворачивает в радостные страны,Где я Вас снова отыскать берусь.15.7.1942