Чтение онлайн

Для Р. началось со звонка Гриши Гая, который глухим голосом без всяких подъездов сказал: «Умер Фима». Было 6 марта 1975 года.

Р. сказал свое «не может быть» и, связанный с Гаем тяжелой паузой, увидел первую встречу, и вторую…

Когда при знакомстве с театром показывал худсовету сцены из «Гамлета», обратился к Копеляну как к первому артисту, сказал лично ему: «Старый друг», — а тот хмыкнул в знаменитые усы…

Потом — «Синьор Морио пишет комедию», и Р. поражается, как мощно думает Копелян на авансцене, как плавятся темные глаза в жару воображения…

«Автор, автор, и впрямь сочинитель, а не актер», — подумалось ему…

Однажды Р. взял газетный портретик на телепрограммке, зашел в гримерку через две двери от своей, сказал в полушутку:

— Подпишите, Ефим Захарович.

Все помнили, как Кира Лавров беззаконно затесался в массовку в «Традиционном сборе», подошел к Фиме за автографом, а тот чуть не упал со смеху на сцене. Копелян газетный свой портретик взял, надписал, и получилось серьезно, память на всю жизнь. По щедрости душевной он отметил талант молодого артиста и — по ошибке — ум его, что, разумеется, льстило самолюбию, но, главное, убеждало в сердечном расположении самого Копеляна, а уж этим можно было гордиться, не задумываясь о наличии отмеченных качеств…

В «Карьере Артуро Уи» Копелян — Эрнесто Рома, а Р. — Инна, его правая рука, оба предчувствуют смерть, оба падают, расстрелянные штурмовиками в железном гараже…

В «Трех сестрах» — однополчане, мечтатели, офицеры, он — Вершинин, Р. — Тузенбах, споры о будущем, пожар, его расставанье с Машей, моя смерть…

Его смерть…

Кочергин до сих пор уверен, что виноват театральный доктор, лечил от желудка, отправлял дважды глотать кишку, а был инфаркт…

Ни «Дюн», ни «Белых ночей» еще не построили, несколько домишек в «Мельничных ручьях» — весь санаторий…

К нему приехала Люся, привезла вкусненького, позвала домой:

— Поедем, Фима, поживешь на даче, с человеком, с собакой…

У них был фокстерьер по кличке Пеле, веселый мальчик, прыгучий, любил Фиму больше всех, лизал в усы, глаза, уши…

— Нет уж, я тут доживу свой срок, — опять странная фраза…

Проводил Люсю до станции, пошел обратно… Плохо…

Пока вызывали врача, пока что…

Привезли мертвого на Бассейную, в первой комнате ходили, говорили, Люся упала в другой, Пеле забился под кровать, дрожал…

После Фимы прожил еще пару лет…

Копелян пришел в БДТ как раз в том году, «мольеровском»… В книжке о театре издания 1939 года сказано: «Копелян Ефим Зиновьевич — артист. Поступил в 1931 г. Швейцар, 1-й носильщик — „Человек с портфелем“, Мальчик, Слуга в гостинице — „Слуга двух господ“»и т. д.

В книгах того времени много ошибок и опечаток. Мы знали его не как Зиновьевича, а как Захаровича. А потом, когда прославился в десятках фильмов и озвучил народный сериал «Семнадцать мгновений весны», стали, любя, называть Ефимом Закадровичем…

Александра Павловна Люш сказала о начале 30-х:

— О нем шутили тогда: «У нас один армянин в театре, и тот — еврей!..»

Однажды, пробегая мимо Монахова, Фима сказал ему «Здрасьте!» и сделал ручкой «Привет»…

Монахов, как громом пораженный, остановился, низким голосом оскорбленного короля спросил:

— Это вы мне сделали ручкой?..

Теперь, как громом пораженный, застрял у стены Копелян.

Других вольных жестов по отношению к Монахову в истории БДТ не отмечено…

Через четыре года Фима Копелян играл выпускной спектакль студии «Бешеные деньги», и в роли купца Большова, в подобранном костюме, был юрок и смешон. Тонкая шея вертелась в широком воротнике, но уверенность в себе была отменная.

Когда действие завершилось, Монахов положил ему на плечо руку и сказал:

— Лет через двадцать будешь настоящим актером…

Николай Федорович Монахов медленно шел по Фонтанке. По той, другой ее стороне, чтобы, дойдя до Лештукова моста и переходя по его досчатому настилу, как всегда, поклониться Пушкину и Глинке.

Так было у него заведено.

С тех самых пор, как Больдрамте переехал в зеленый дом Суворинского театра, Монахов держал обычай заходить с Лештукова и, вглядываясь в бюсты, шептать про себя: «Здравствуйте, Александр Сергеевич!.. Здравствуйте, Михаил Иванович!..» И, покосившись по сторонам, не пялится ли кто, отдать по легкому поклону одному и другому…

Пушкина и Глинку прилепили слишком высоко, и мало кто задирал голову, чтобы их разглядеть. Кроме того, если Александр Сергеевич все-таки узнавался по кудрям и бакенбардам, то Глинку было вовсе не узнать. Но, поскольку Николай Федорович знал, что это они, и чувствовал тайную неловкость перед зеленым домом, он стал здороваться с ними и прощаться, благо никто этого не знал.

Тайная неловкость возникла от того, что история овладения домом была обнажена перед ним, как женщина. И никто, кроме Монахова, лишних подробностей не знал…

Но именно лишние подробности смущали его теперь, в душное время, и сама по себе возникала в уме тревожная молитва.

Он начал думать о своем деле еще до войны. Вместе с ним в Свободном театре играла Маша Андреева, и Горький был, конечно, при ней…

На квартире Андреевой разговор поддерживали настоящие антрепренеры — Незлобин и Резников. Но первым лицом среди будущих акционеров был, конечно, Шаляпин, Шаляпин, а не кто-либо другой…

Пили хорошо, а ели еще лучше…

Шел счастливый предвоенный 1913 год, с которым весь век потом историки сравнивали свои шаткие цифры: выплавка металла, хлебные урожаи, доходы на душу российского населения. Весь ХХ век проигрывал тринадцатому году с какой-то бесстыдной легкостью…

Наконец, деловые мечтатели сделали первый эскиз, а Незлобин подсчитал доходы сосьетеров, исходя из того, что они снимут здание суворинского Малого театра на набережной Фонтанки под нумером 65…

Выходило, что дом легко освободить, так как владелица здания графиня Апраксина была недовольна его арендаторшей, актрисой Анастасией Сувориной, дочкой самого Алексея Суворина…

Организация акционерного общества поручалась Шаляпину, Монахову, Горькому, Незлобину и Резникову. Одни давали средства, другие вкладывали талант и известность…

Дело задумали как «театр трагедии, романтической драмы и высокой комедии».К советскому будущему замысел был совершенно равнодушен и относился лишь к стилю, о котором Николай Федорович давно мечтал…

В июле 1914-го, отдыхая в Италии на острове Лидо вблизи Венеции, Монахов получил письмо от Маши Андреевой, мол, организационные хлопоты завершены, все подготовлено и с Апраксиной договор подписан…