Чтение онлайн

Между тем в апреле 1970 года В. Брандт отправился с официальным визитом в Вашингтон, где детально обсудил с президентом Р. Никсоном программу улучшения отношений ФРГ со всеми странами социалистического блока, прежде всего с Советским Союзом, Польшей и Чехословакией. В основу этой программы была положена идея признания существующих реальностей, прежде всего новых «восточных границ» ФРГ и самой ГДР. Американская Администрация, прежде всего президентский советник по нацбезопасности Генри Киссинджер, поначалу с опаской отнеслась к новой «восточной политике» В. Брандта. В частности, он полагал, что этот политический курс станет «модернизированным и довольно эффективным вариантом старой политики “германского воссоединения”, в ходе которой германогерманское сближение может в отдаленном будущем стать базой для «националистической и нейтралистской программы» единой Германии. Однако в ходе прошедших переговоров Р. Никсон и Г. Киссинджер дали добро на реализацию «восточной политики» В. Брандта, но при условии, что улучшение отношений со странами социалистического блока не подорвет сотрудничества ФРГ с НАТО. Однако данное предостережение, в принципе, было излишним, поскольку, в отличие от французского президента, В. Брандт был убежденным «атлантистом» и в его планы отнюдь не входил отход от военного союза с НАТО и США [697] .

Между тем в конце мая 1970 года по итогам переговоров А. А. Громыко и Э. Бара на свет появился «документ Бара», в котором ФРГ взяла на себя обязательство «в настоящем и будущем уважать нерушимость границ» всех европейских государств, включая границу по Одеру и Нейсе и границу между ФРГ и ГДР, а также не выдвигать территориальных претензий какой-либо стране вообще. Со своей же стороны Советский Союз отказался от своих прав на военное вторжение, вытекавших из положения Устава ООН о «вражеском государстве».

Последним решительным шагом на пути к подписанию Московского договора стали довольно жесткие переговоры А. А. Громыко и В. Шееля, прошедшие в Москве 17 июля — 7 августа 1970 года. При всей своей сложности они завершились приемлемым для обеих сторон результатом, что создало необходимые условия для официального визита В. Брандта в Москву. Однако, как позднее уверял Юлий Александрович Квицинский, бывший в ту пору вторым секретарем 3-го Европейского (германского) отдела МИДа, в ходе 15 переговорных раундов А. А. Громыко, «как мог, бился против любых двусмысленностей Московского договора». Но в конце концов под сильным давлением Кремля ему пришлось «пропустить» эти двусмысленности, поскольку в окружении генсека не раз с раздражением говорили, что «своим упрямством министр все может испортить» [698] .

11 августа 1970 года канцлер В. Брандт во главе большой правительственной делегации прибыл с официальным визитом в Москву. А уже 12 августа в Екатерининском зале Московского Кремля в присутствии Л. И. Брежнева и всех членов Политбюро ЦК А. Н. Косыгин, А. А. Громыко, В. Брандт и В. Шеель подписали исторический Московский договор, состоящий всего из 5 статей [699] . В соответствии с принципами Устава ООН обе стороны данного договора обязались решать все спорные вопросы исключительно мирными средствами, воздерживаться от применения силы или угрозы ее применения, признали нерушимыми сейчас и в будущем границы всех европейских государств, как они проходили на день подписания договора, в том числе по линии Одер — Нейсе, которая являлась западной границей ПНР, и границу между ФРГ и ГДР, отказались от каких-либо территориальных претензий к кому бы то ни было в настоящем и будущем, в том числе на все бывшие германские земли, перешедшие после окончания войны к СССР и Польше, и т. д. Кстати сказать, подписание этого договора «обмывали» не только на официальном приеме в Грановитой палате Московского Кремля, но и в ресторане «Седьмое небо» на Останкинской телебашне, куда В. Брандта пригласил лично А. Н. Косыгин.

Как позднее вспоминал брежневский помощник А. М. Александров-Агентов, генсек придавал особое значение этому договору и очень переживал, когда в мае 1972 года во время его ратификации в германском бундестаге фракция ХДС/ХСС подняла целую бучу, громогласно обвиняя В. Брандта и В. Шееле в измене национальным интересам страны [700] . Но все, к счастью, утряслось, и 3 июня 1972 года после обмена ратификационными грамотами Московский договор вступил в законную силу.

Дальнейшие шаги по развитию советско-германских отношений нашли свое отражение в отдельном документе, который тоже был подписан в Москве, — «Договоренности о намерениях сторон», — где правительство ФРГ заявило о своей готовности нормализовать отношения с ГДР на твердой договорной базе и строить свои отношения с ней «на основе полного равноправия, отсутствия дискриминации и уважения ее независимости и самостоятельности». Здесь же было заявлено о намерении принять все меры по вступлению двух германских государств в ООН, а также о желании боннского правительства урегулировать с ЧССР все вопросы, связанные с признанием «ничтожности» Мюнхенского договора. Наконец, в этом соглашении было четко зафиксировано взаимопонимание относительно того, что Московский договор и аналогичные договоры ФРГ с ГДР, ПНР и ЧССР представляют собой единое целое и создают реальную базу для подготовки и успешного проведения Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Кстати, как подметили ряд авторов (Н. В. Павлов, А. А. Новиков), подписание московских документов немецкая делегация сопроводила «Письмом о единстве германской нации», считая его неотъемлемой составной частью всех московских соглашений [701] . Однако советские дипломаты и ученые, считавшие, что данное «Письмо» В. Шееля на имя А. А. Громыко, где речь шла о том, что Московский договор никак не противоречит «достижению единства немецкой нации мирным путем», не является международно-правовым актом, а значит, не может быть источником прав и обязательств двух сторон, долгие годы его не афишировали. Однако именно это обстоятельство, по мнению того же Ю. А. Квицинского, сыграло зловещую роль в годы горбачевской перестройки и позволило позднее боннскому правительству, «не поперхнувшись, сожрать ГДР» [702] .

Логическим продолжением Московского договора, подписание которого вызывало немало критических выпадов со стороны коалиции ХДС/ХСС, стали переговоры о заключении аналогичных соглашений с Польшей и ЧССР. Что касалось Польши, то здесь не было особых проблем, и уже 7 декабря 1970 года Вилли Брандт и его коллега, глава польского правительства Юзеф Циранкевич, подписали Варшавский договор, де-юре закрепивший решения Потсдамской конференции, в том числе по пограничному вопросу. Однако в отношениях с ЧССР у ФРГ возникло немало острых проблем. И только 13 октября 1970 года, опираясь на московские «Договоренности о намерениях сторон», Прага и Бонн осторожно начали взаимный дипломатический зондаж, продолжавшийся более двух лет. Он завершился лишь 11 декабря 1973 года заключением Пражского договора «О взаимных отношениях между ЧССР и ФРГ», автографы под которым поставили тот же В. Брандт и его чехословацкий коллега Любомир Штроугал. А спустя 10 дней, 21 декабря 1973 года, были установлены дипотношения ФРГ с Венгрией и Болгарией.

Параллельно с решением межгосударственных проблем предстояло решить и болезненный вопрос по Западному Берлину, который постоянно «отравлял» отношения четырех великих держав. Официальные переговоры между ними были начаты в Бонне еще 26 марта 1970 года. Но шли они ни шатко ни валко без видимого результата более года. Как считают ряд авторитетных авторов (А. М. Филитов, Н. В. Павлов, А. А. Новиков [703] ), одним из главных препятствий, грозивших вообще сорвать всю «сделку» по Западному Берлину, была попытка Первого секретаря ЦК СЕПГ и председателя Государственного совета ГДР Вальтера Ульбрихта вынудить правительство ФРГ к юридическому признанию ГДР и ведению переговоров по данному вопросу не на уровне держав-победительниц, а на германо-германском уровне. Поэтому эту проблему надо было срочно решать.

3 мая 1971 года по настоятельной рекомендации Москвы в Берлине прошел Пленум ЦК СЕПГ, на котором В. Ульбрихт «по состоянию здоровья» покинул пост руководителя партии, сохранив за собой лишь пост главы Госсовета ГДР, а новым Первым секретарем ЦК был избран Эрих Хонеккер. В итоге переговоры сразу сдвинулись с мертвой точки, и уже 7 мая советский посол в Берлине Петр Андреевич Абрасимов, игравший ключевую роль в переговорном процессе по данной проблеме, проинформировал Москву, что «на переговорах имеется очевидный прогресс» [704] . А уже 28 мая 1970 года все участники переговоров согласились с новым проектом договора, ставшим основой для заключительного раунда всего переговорного марафона, который завершился 3 сентября 1971 года подписанием соглашения по Западному Берлину между полномочными представителями СССР, США, Франции и Великобритании. В соответствии с данным соглашением, в подготовке которого выдающуюся роль сыграли В. С. Семенов, П. А. Абрасимов, Ю. А. Квицинский и В. М. Фалин, и западная часть Берлина признавалась отдельной территориальной единицей с особым международным статусом под управлением бывших союзных держав. Было официально установлено, что Западный Берлин не является частью ФРГ и не будет управляться боннским кабинетом, что главным органом власти будет местный сенат, который должен самым тесным образом сотрудничать с властями трех великих держав. Вместе с тем это соглашение устанавливало четкий порядок поддержания связей между Западным Берлином и Западной Германией, гарантируя надежность всех коммуникаций между ними. Кроме того, все страны — подписанты данного договора согласились воздерживаться от применения силы по отношению к Западному Берлину, в том числе с целью изменения существующего статус-кво в одностороннем порядке.

Как считают многие историки и мемуаристы, новым важным шагом в деле нормализации советско-германских отношений стала встреча Л. И. Брежнева и В. Брандта 16–18 сентября 1971 года на крымской госдаче генсека в Нижней Ореанде, где обсуждались вопросы, связанные с ратификацией Московского и Варшавского договоров, со свежеиспеченным соглашением по Западному Берлину, с подготовкой Общеевропейского совещания по безопасности с участием США и Канады, а также с реальными перспективами вступления обоих германских государств в ООН [705] . При этом советский лидер поставил вступление в силу соглашения по Западному Берлину в прямую зависимость от скорейшей ратификации западногерманским бундестагом всех «восточных договоров». Как вспоминал тот же А. М. Александров-Агентов, который очень подробно и живописно описал в своих мемуарах Крымскую встречу, она проходила тет-а-тет, только в присутствии его самого и Эгона Бара, и носила непринужденный и дружеский характер [706] . Более того, именно тогда между двумя лидерами сложилась личная человеческая приязнь, которая позволила им «находить общий язык даже в весьма сложных и деликатных вопросах».