Чтение онлайн

— предприняли реальные шаги по расширению технических возможностей для ведения прямого диалога СССР и США в чрезвычайных ситуациях, и уже в июне 1963 года между Москвой и Вашингтоном была установлена прямая линия «горячей связи», которая в режиме круглосуточной работы позволяла лидерам обеих держав общаться друг с другом;

— резко активизировали переговорный процесс по всем вопросам контроля над ядерными вооружениями, который шел по трем узловым проблемам: во-первых, ограничения испытаний ядерного оружия, во-вторых, регулирования вопросов использования космического пространства в военных целях и, в-третьих, введения полного запрета на любую передачу ядерных материалов и технологий, а также их использования всеми государствами, не обладавшими ядерным оружием;

— продолжили модернизацию существующих военно-политических доктрин, чтобы реально повысить порог возможного советско-американского ядерного конфликта, сократить риск непреднамеренного столкновения и перерастания какого-либо, даже крупного регионального вооруженного конфликта с участием обеих сверхдержав в ядерную войну.

Между тем уже к весне 1963 года руководство американской администрации, прежде всего сам президент Дж. Кеннеди, его советник по нацбезопасности М. Банди и министр обороны Р. Макнамара, окончательно пришли к очень неутешительному для себя выводу о реальной неприемлемости концепции «первого удара», и в рамках доктрины «гибкого реагирования» американские стратеги приступили к разработке новой доктрины «взаимного гарантированного уничтожения», которая исходила из основного тезиса, что отныне стратегической неуязвимости как американской, так и советской территорий больше не существует. Гонка ядерных вооружений не могла теперь гарантировать ни одной из сторон приемлемого уровня защиты от удара вероятного противника. Иными словами, если даже одна сторона превосходила другую по численности боезарядов в несколько раз, то у второй их было уже настолько много, что она могла полностью уничтожить потенциального противника своим ответным ядерным ударом. Это умозаключение затем было подтверждено и рядом научных исследований, в том числе Ю. Н. Смирнова, который констатирует, что на конец 1963 года в арсеналах трех ядерных держав было 34 326 ядерных боезарядов, в том числе у США 29 808 боезарядов, у СССР 4238 боезарядов и у Великобритании 280 боезарядов [639] . После Карибского кризиса идея динамичной конкуренции с США начинает отступать на задний план и у высшего советского руководства, которое начинает все больше действовать в логике глобального статус-кво. То есть применительно к переговорам о полном запрете испытаний ядерного оружия признание этого статус-кво де-факто означало фиксацию соотношения тех переговорных позиций, которые были достигнуты представителями СССР, США и Великобритании еще на Женевской встрече по разоружению в самом конце октября 1958 года.

И последнее. Надо сказать, что до сих пор общим местом не только всей учебной, но и научной литературы является утверждение, что к началу 1960-х годов в мире существовало четыре ядерные державы: СССР, США, Великобритания и Франция, а Китай только-только начал работы над созданием собственной атомной бомбы и провел первое ядерное испытание в 1964 году. Однако это не совсем так, поскольку первый ядерный заряд у Франции появился в том же 1964 году [640] . Именно поэтому Париж и Пекин отказывались принимать на себя какие-либо обязательства по ограничению своих ядерного программ, ссылаясь на серьезное отставание в этом процессе от тройки ведущих мировых держав. Более того, Шарль де Голль и Мао Цзэдун рассматривали ядерное оружие как важнейшее средство обеспечения не столько блоковой, сколько их собственной национальной безопасности в условиях довольно высокой вероятности войны с внешним врагом.

Вместе с тем Москве, Вашингтону и Лондону стало совершенно очевидно, что затянувшийся переговорный процесс по вопросам разоружения и ограничения всех ядерных вооружений надо активизировать и подписывать немедленно по этой теме договор в той форме и с тем составом участников, которые согласились к нему присоединиться, либо заключение этого договора будет отложено на неопределенно долгий срок. Поэтому уже в июле 1963 года, когда советская сторона сняла все свои последние возражения по тексту данного договора, было решено его подписать. 5 августа 1963 года в Москве в присутствии Н. С. Хрущева и Генерального секретаря ООН У Тана главы дипломатических ведомств трех великих держав — А. А. Громыко, Д. Раск и А. Дуглас-Хьюм — подписали Договор «О запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой», который после его ратификации парламентами трех держав 10 октября того же 1963 года вступил в законную силу. Этот Московский договор носил бессрочный и открытый характер и позднее к нему присоединились более 100 государств мира, в том числе Франция и Китай.

Как уже было сказано выше, в конце 1950-х годов обозначился новый кризис внутри социалистического лагеря, который был напрямую связан с очередным обострением отношений Москвы с Тираной, Белградом, Пекином и Бухарестом.

Что касается Албании, то еще в июле 1954 года на Пленуме Албанской партии труда (АПТ) под влиянием Москвы была принята итоговая резолюция, в которой было указано, что «в ЦК уже давно поднимался голос за то, чтобы положить конец этой вредной и немарксистской практике возвеличивания личности Генерального секретаря АПТ», то есть Энвера Ходжи [641] . Но самое нелепое состояло в том, что данный пассаж содержался в докладе самого Э. Ходжи. Но уже в апреле 1955 года на Пленуме ЦК с критикой генсека выступили оргсекретарь ЦК Тук Якова и секретарь ЦК по идеологии Лири Белишова, которая произнесла доклад Политбюро ЦК «Об идеологической работе партии и мерах по ее улучшению». А вот подобной критики Э. Ходжи стерпеть уже никак не мог, и в конце июня на очередном Пленуме Т. Якова, обвиненный в «антипартийной, антимарксистской и ревизионистской деятельности», был снят с постов зам. председателя Совета Министров и секретаря ЦК, выведен из состава Политбюро и вскоре арестован. Аналогичная участь постигла и его близкого соратника Бедри Спахиу, которого, публично заклеймив как «антимарксиста с фашистским идеалистическим мировоззрением», также вывели из Политбюро ЦК и сняли с поста министра образования и культуры.

Между тем в апреле 1956 года под влиянием XX съезда на Тиранской городской конференции АПТ их сторонники, в том числе Лири Белишова, Лири Гега, Панайот Плаку и Дали Ндреу, попытались взять реванш и обрушились с резкой критикой на супругу премьер-министра Фикрет Шеху, бывшую первым секретарем столичного горкома партии, и потребовали реабилитации не только своих товарищей, но и Кочи Дзодзе, Панди Кристо и Васка Колеци, казненных еще в 1949 году. Однако приход на этот форум самого Э. Ходжи резко изменил тональность всей дискуссии, и в итоге вся прохрущевская оппозиция внутри АПТ потерпела сокрушительное поражение. При активной поддержке министра обороны Бекира Балуку, министра внутренних дел Кадри Хазбиу и его первого заместителя, главы Сигурими Михалака Зичишти правящий дуумвират генсека Э. Ходжи и премьера М. Шеху удержал власть. А все их оппоненты были либо расстреляны, либо посажены в тюрьму, либо ликвидированы в эмиграции.

Между тем III съезд АПТ, прошедший в мае-июне 1956 года под знаком полного единства ее рядов вокруг генсека Э. Ходжи, формально поддержал все решения XX съезда КПСС и провозгласил курс на решительную борьбу с «культом личности» и восстановление «ленинских норм партийной жизни». Но по факту именно данный съезд окончательно похоронил «албанскую весну» и подверг беспощадной критике «югославский ревизионизм», что, по сути, стало выпадом именно против советского руководства. А уже в феврале 1957 года руководство АПТ делает первые шаги по реабилитации И. В. Сталина, и лично Э. Ходжи в одном из публичных выступлений прямо заявил, что именно после XX съезда «под ширмой борьбы со сталинизмом империалисты и ревизионисты всех мастей развернули ярую кампанию против марксизма-ленинизма и коммунизма, внося идеологический разброд и раскол во все международное коммунистическое движение» [642] .

Понятно, что многие члены советского коллективного руководства были крайне встревожены подобным поведением албанского лидера, и уже в апреле 1957 года его специально пригласили в Москву для проведения «рабочих консультаций». Однако в ходе личной встречи с Н. С. Хрущевым, прошедшей 15 апреля, Э. Ходжа отказался идти на мировую с югославским руководством и поддержать антисталинский курс, усиленно навязываемый Москвой. Вместе с тем, критически завися от советских кредитов и торговых поставок, албанское руководство не только сохраняло, но и развивало экономическое сотрудничество с СССР. Так, в декабре 1958 года во время визита в Москву партийно-правительственной делегацией во главе с Э. Ходжой и М. Шеху были вновь заключены ряд соглашений, в том числе о списании долгов в размере 105 млн. рублей и предоставлении новых долгосрочных кредитов на общую сумму 526 млн. рублей [643] .

Между тем уже в конце мая — начале июня 1959 года во время официального визита в Албанию Н. С. Хрущев повел себя настолько грубо и даже нагло, что это по-настоящему взбесило албанское руководство. Во-первых, говоря о развитии СЭВ, он предложил албанцам «покончить с ненужной им индустриализацией» и развитием собственной нефтяной отрасли и сосредоточиться «на выращивании цитрусовых», став «цветущим садом» для всего социалистического содружества. А, во-вторых, он дважды бесцеремонно и прилюдно в разговоре с маршалом Р. Я. Малиновским, не спрашивая мнения албанских товарищей, говорил о необходимости строительства базы советских подлодок в Бутринти и размещения на военно-морской базе в Паша-Лимане близ Влере Средиземноморского военно-морского флота СССР [644] .

Новый виток противостояния двух стран пришелся на 1960 год. Во-первых, уже в июне третий человек в высшем албанском руководстве Хюсни Капо, возглавлявший делегацию АПТ на Бухарестском совещании правящих коммунистических партий соцстран, открыто выступил в поддержку позиции ЦК КПК и наотрез отказался от участия в обсуждении советской «резолюции с осуждением китайских товарищей», что лично Н. С. Хрущев расценил как «бунтарский акт». Во-вторых, в конце июля правящая группировка Политбюро в лице Энвера Ходжи, Мехмета Шеху, Хюсни Капо и министра обороны Бекира Балу-ку провела новую зачистку прохрущевской оппозиции в ЦК АПТ, главой которой был объявлен командующий Военно-морским флотом контр-адмирал Тема Сейку. И, наконец, в-третьих, в сентябре на очередном Пленуме опале подверглись «просоветские агенты» секретарь ЦК Лири Белишова и ветеран коммунистического движения председатель Ревизионной комиссии АПТ Кочо Ташко [645] .

Робкая попытка как-то сгладить давно возникшие противоречия двух партий была предпринята на II Совещании коммунистических и рабочих партий, которое прошло в Москве 10 ноября — 1 декабря 1960 года. В рамках этого форума уже 12 ноября албанская делегация в составе Энвера Ходжи, Мехмета Шеху, Хюсни Капо и Рамиза Алии провела отдельную встречу с Н. С. Хрущевым, А. И. Микояном, Ф. Р. Козловым и Ю. В. Андроповым. Однако с самого начала разговор пошел на повышенных тонах, а затем и вовсе был прерван, когда Н. С. Хрущев абсолютно не к месту завел разговор о ликвидации советской военно-морской базы во Влере. А уже 16 ноября Э. Ходжа выступил с трехчасовым разгромным докладом в адрес советских и югославских «ревизионистов» и в защиту китайских товарищей, по-прежнему твердо стоявших на позициях подлинного марксизма-ленинизма-сталинизма. В частности, он открыто поддержал теоретическую часть доклада Дэна Сяопина, осудил критику сталинского культа, обвинил югославов в подрывной и террористической деятельности против албанцев Косово и Македонии и организацию контрреволюции в Венгрии и, наконец, обвинил советское руководство в горячем желании превратить Албанию в аграрную полуколонию [646] . После этого выступления советское руководство пригласило Э. Ходжу и М. Шеху на новую встречу, но те отказались от повторного диалога и демонстративно покинули Москву до окончания работы Совещания. Хотя X. Капо, оставшийся в Москве, как и Чжоу Эньлай, все же подписал все итоговые документы Совещания.