Чтение онлайн

Однако самое интересное состоит в другом. Как установил А. А. Фурсенко [615] , распоряжение о доставке баллистических ракет с ядерными боеголовками на Кубу Н. С. Хрущев отдал Р. Я. Малиновскому только после принятия всех упомянутых решений, 7 сентября 1962 года, оставив необходимую резолюцию на его докладной записке, датированной днем ранее, 6 сентября. Поэтому совершенно правы те историки, в частности Н. Н. Платошкин и Д. З. Мутагиров [616] , которые утверждают, что Карибский кризис возник гораздо раньше общепринятой даты (обнаружения советских ядерных ракет 14–16 октября 1962 года) и вовсе не по вине Ф. Кастро или Н. С. Хрущева, на чем особо настаивает беглый «лондонский профессор кислых щей» В. М. Зубок [617] , а исключительно по вине американских «ястребов», окопавшихся в Конгрессе и Администрации США. Кстати, тот же А. Ф. Добрынин в своих мемуарах поименно называет этих «ястребов» из ближайшего президентского круга, которые «полностью пользовались поддержкой генералов Пентагона»: Максвелл Тэйлор, Дин Ачесон, Джон Маккоун и отчасти Макджордж Банди.

Между тем в середине сентября 1962 года во всех центральных советских газетах было опубликовано специальное заявление ТАСС, где дословно говорилось о том, что «Советскому Союзу не требуется перемещать в какую-либо страну, например, на Кубу, имеющиеся у него средства для отражения агрессии, для ответного удара. Наши ядерные средства настолько мощны по своей взрывной силе, и Советский Союз располагает настолько мощными ракетоносителями для этих зарядов, что нет нужды искать место для размещения их где-то за пределами СССР». Понятно, что это заявление ТАСС было передано и в советское посольство в Вашингтоне, однако без каких-либо комментариев или пояснений со стороны высших должностных лиц, включая Н. С. Хрущева и А. А. Громыко, что, по словам А. Ф. Добрынина, потрясло его, ибо «они умышленно использовали своего посла вплоть до начала кризиса в целях дезориентации американской администрации в отношении намерений Москвы». А буквально через пару дней, 18 сентября, тот же А. Ф. Добрынин передал Дж. Кеннеди личное пространное послание Н. С. Хрущева на 15 страницах, где речь шла о новом обострении советско-американских отношений, вызванном резолюцией Конгресса США по Кубе, призывом из запаса 150 000 резервистов и постоянными попытками силовой остановки советских судов в нейтральных водах, что может привести «к новой войне», о выводе всех иностранных войск из Западного Берлина и нежелании самой Москвы педалировать «до выборов» в Конгресс германский вопрос, а также о новом предложении по договору о запрете ядерных испытаний в трех сферах [618] .

Как известно, советские ЗРК с ядерными боеголовками на ракетах Р-12 были обнаружены лишь 14 октября при полете самолета-разведчика U-2, пилотируемого майором Р. Хейзером. Но только через два дня, 16 октября, когда экспертиза всех фотоснимков подтвердила их достоверность, президент Дж. Кеннеди срочно собрал секретное совещание членов так называемого «Исполнительного комитета» СНБ, которые предложили ему ряд возможных вариантов разрешения этой ситуации. Бывший военный советник президента, только что назначенный председателем Объединенного Комитета начальников штабов (ОКНШ), генерал Максвелл Тейлор, начальник штаба ВВС генерал Кертис Лемей и министр финансов Кларенс Диллон, всегда страдавшие особой ненавистью к коммунистам, выступили с предложением немедленно начать вооруженное вторжение на Кубу. Однако эта идея была тут же отвергнута президентом Дж. Кеннеди, который резонно опасался, что «даже в том случае, если на Кубе советские войска реально не предпримут активных действий, то их ответ немедленно последует в Берлине», что неизбежно приведет к еще большей эскалации конфликта. Затем последовали и другие предложения: никак не реагировать и ничего не предпринимать, оказать активное дипломатическое давление на Москву через обращение в ООН о срочном проведении международной инспекции или провести секретные переговоры с Ф. Кастро и попытаться убедить его отказаться от советских ракет. Но в сухом остатке было принято предложение министра обороны Роберта Макнамары начать военно-морскую блокаду Кубы. Это предложение поддержали сам президент Дж. Кеннеди, его советник по национальной безопасности М. Банди и заместители госсекретаря и министра обороны Дж. Болл и Р. Джилпатрик [619] .

Тем временем 18 октября находившийся на сессии Генеральной Ассамблеи ООН министр иностранных дел СССР А. А. Громыко и советский посол А. Ф. Добрынин встретились с президентом Дж. Кеннеди, а чуть позже и с госсекретарем Д. Раском, которым они высказали озабоченность Москвы столь значительным призывом резервистов и, признав военное сотрудничество с Гаваной, ни словом даже не обмолвились о наличии советского ядерного оружия на Кубе. Об этом, кстати, вопреки расхожей версии, не спрашивал и президент Дж. Кеннеди, который уверил своих собеседников, что «у его правительства нет никаких планов нападения на Кубу», однако если она «станет военной базой со значительными наступательными возможностями для Советского Союза, то наша страна сделает все необходимое для защиты своей безопасности, равно как и безопасности своих союзников». Кстати, как позднее признавался сам А. А. Громыко, встреча с Дж. Кеннеди «была, пожалуй, самой сложной из всех тех бесед», которые за почти полвека ему пришлось вести с девятью президентами США [620] . Тем не менее после этих встреч он сразу отбил шифротелеграмму, в которой уверил Москву, что «вероятность кризиса заметно снизилась», тем более что вечером того же дня сам президент Дж. Кеннеди покинул Вашингтон и направился с рабочей поездкой в Кливленд и Чикаго.

Однако на самом деле интенсивность подготовки к решительным действиям со стороны Вашингтона, напротив, значительно возросла. Уже 20 октября президент Дж. Кеннеди, госсекретарь Д. Раск, министр обороны Р. Макнамара и другие члены СНБ США проголосовали за установление морской блокады Кубы. Одновременно Стратегическое авиационное командование ВВС США, которое возглавлял генерал К. Лемей, отдало приказ о переводе всех своих частей и соединений в положение «военная опасность», а Тактическое авиационное командование (ТАК) ВВС США определило 4 бомбардировочно-штурмовых эскадрильи для нанесения первого удара по Кубе. Между тем в самом Вашингтоне, конечно, прекрасно сознавали, что, согласно международному праву, любая блокада являлась актом войны, в то время как размещение любых ракет в Турции и ответное размещение аналогичных ракет на Кубе никаких соглашений не нарушало. В результате США оказывались в роли агрессора, развязавшего войну, и в связи с этим обстоятельством в Вашингтоне возникли резонные опасения по поводу того, что сама эта акция США не встретит поддержки у мирового сообщества. Именно поэтому решение о введении блокады Кубы было вынесено на обсуждение Организации Американских государств (ОАГ), которая, опираясь на «Пакт Рио», единогласно поддержала введение санкций против Кубы, однако не в форме «блокады», а в виде «карантина», что означало не полное прекращение морского сообщения, а лишь запрет на поставки вооружений на остров Свободы. К обеспечению этого «карантина» американская сторона привлекла 238 различных военных кораблей, в том числе 8 авианосцев, 2 крейсера, 118 эсминцев и 13 подводных лодок [621] .

Между тем вечером 22 октября госсекретарь Д. Раск вызвал посла А. Ф. Добрынина в Госдеп и передал ему личное послание Дж. Кеннеди Н. С. Хрущеву, а также текст его обращения к американскому народу. В тот же день советский лидер собрал заседание Президиума ЦК, в повестке дня которого стоял вопрос «Об определении позиций по дальнейшим шагам в отношении Кубы и Берлина», но фактически обсуждался только кубинский вопрос. Судя по протокольным записям заведующего Общим отделом ЦК В. Н. Малина, все члены Президиума ЦК сошлись на том, что не надо торопиться с принятием новых решений до выступления президента США [622] .

Как и ожидалось, вечером 22 октября Дж. Кеннеди обратился к американскому народу с предельно лживым и полным алармистских нот выступлением, где заявил, что «внезапное, тайное и необъяснимое размещение коммунистических ракет за пределами советской территории является преднамеренным изменением статус-кво, которое абсолютно неприемлемо для нашей страны». Сейчас уже «никто не может предугадать дальнейший ход событий, предсказать размеры материальных и человеческих жертв», у нас (американцев) «впереди месяцы самопожертвования и самодисциплины, месяцы, которые будут проверкой нашей воли и выдержки, месяцы, таящие в себе множество неожиданных бед, незаслуженных обвинений, которые заставят нас быть начеку». После этого выступления главы государства в США началась настоящая паника, а Вооруженные силы страны, напротив, были приведены в боевую готовность № 3, что давало возможность начать любые боевые действия немедленно. Тем более что под рукой у президента Дж. Кеннеди уже были отмобилизованные силы вторжения в количестве 250 000 пехотинцев и 90 000 десантников и морпехов. Но в Вашингтоне также прекрасно понимали, что любое нападение на Кубу, против которой уже был введен абсолютно незаконный «карантин», чревато крайне непредсказуемыми последствиями. Тем более что в тот же день по приказу Ф. Кастро в кратчайшие сроки были развернуты 54 пехотные дивизии и более 120 зенитных батарей и дивизионов реактивной артиллерии общей численностью 270 000 человек. Аналогичные меры были приняты и командующим СГВК генералом армии И. А. Плиевым, в распоряжении которого уже находилось почти 44000 военнослужащих, 42 ракетные установки и 164 бомбовых и ракетных ядерных заряда [623] . Мир реально оказался на грани ядерной войны…

Намеренно оторвавшись от хронологии нашего повествования, отметим лишь два любопытных и малоизвестных момента тех событий. Во-первых, практически сразу по прибытии на Кубу у генерала армии И. А. Плиева обострилась его застарелая мочекаменная болезнь, которая сопровождалась высокой температурой и сильными, порой невыносимыми болями. И, во-вторых, сами участники Кубинского кризиса до своих последних дней вели жаркие споры о полномочиях И. А. Плиева в отношении ядерного оружия. Например, генерал-лейтенант Н. К. Белобородов, возглавлявший в то время Опергруппу Главного управления по ядерно-техническому обеспечению операции «Анадырь», утверждал, что И. А. Плиев был лишен права самостоятельного применения ядерного оружия. А генерал армии А. И. Грибков, возглавлявший такую же Опергруппу ГОУ Генштаба, напротив, уверял, что такое право в присутствии маршала Р. Я. Малиновского и генерал-полковника С. П. Иванова ему лично «даровал» сам Н. С. Хрущев. Правда, речь якобы шла только о новейших тактических ракетах «Луна» и только в том случае, «если будет отсутствовать связь с Москвой» [624] .

Между тем именно в эти тревожные дни между Н. С. Хрущевым и Дж. Кеннеди завязалась острая полемическая переписка, в которой каждая из сторон пыталась обосновать правомерность своих действий. При этом советские транспортные корабли с ядерными ракетами на борту продолжали следовать в направлении кубинских портов, и любая попытка американских военных остановить советские суда могла стать поводом для начала войны. Фактически происходила встречная эскалация конфликта, и противостоящие стороны пока не знали, каким же образом выйти из этого тупика.

Однако уже ближе к ночи 23 октября брат президента и министр юстиции Роберт Кеннеди в неофициальном порядке посетил советское посольство в Вашингтоне, где в ходе секретных переговоров с послом А. Ф. Добрыниным была сделана первая, однако не очень удачная попытка нащупать возможный компромисс [625] . Тогда же к поиску реального компромисса подключился и глава главной резидентуры КГБ полковник Александр Семенович Феклисов, который через корреспондента ABC News Джона Скали установил прямой контакт с Белым домом [626] . Кстати, как уверяют целый ряд историков (И. В. Лебедев, Р. Г. Пихоя [627] ), к этому времени уже существовало как минимум 17 подобного рода каналов связи между американским и советским руководством. Помимо двух указанных выше, это были неформальные, но реальные контакты Анатолия Федоровича Добрынина со спецпомощником и спичрайтером президента Теодором Соренсеном и влиятельным и популярным политическим обозревателем Уолтером Липпманом, Андрея Андреевича Громыко с Дином Раском, Василия Васильевича Кузнецова с председателем Фонда Форда и Совета по международным отношениям Джоном Макклоем и постпредом США в ООН Эдлаем Стивенсоном, постпреда СССР в ООН Валериана Александровича Зорина с и. о. генсека ООН У Таном, а также резидента ГРУ полковника Георгия Никитовича Большакова с Робертом Кеннеди.

Кстати, тот же А. Ф. Добрынин в своих мемуарах довольно подробно изложил всю «кухню» личных контактов Г. Н. Большакова, выступавшего в роли корреспондента ТАСС, с Робертом Кеннеди и пресс-секретарем президента Пьером Сэлинджером, о которых даже не знал его предшественник М. А. Меньшиков. Он часто «бывал у них дома и даже играл с ними в теннис, но плохо знал дипломатическую сторону наших отношений с администрацией Кеннеди» и, «по существу, был хорошим «почтовым ящиком», но не более, поскольку давал мало дополнительной информации в силу того, что не мог достаточно квалифицированно вести беседы… по широкому кругу вопросов» и, «более того, порой неправильно интерпретировал их высказывания» [628] .