Чтение онлайн

– Власть господня!

И затем тихою поступью пошла к Дарье Сергевне, остановившейся на какой-то кулебяке с рыбой и гречневой кашей. Закусив нижнюю губку, чуть удерживая слезы, Лизавета Зиновьевна за матерью пошла.

– Да,- продолжал Смолокуров,- этот тюлень теперича самое последнее дело. Не рад, что и польстился на такую дрянь - всего только третий год стал им займоваться... Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп...

В соседней горнице стук послышался. Чайную чашку выронила из рук Дарья Сергевна, и та разбилась вдребезги.

– Колотите больше,- усмехнулся Марко Данилыч.- Это, говорят, на счастье. Ни слова не ответила Дарья Сергевна.

– Уж как мне противен был этот тюлень,- продолжал свое Смолокуров.Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут - пустился на него... Орошин, дуй его горой, соблазнил... Смутил, пес... И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай оно совсем!.. Убытки одни... Рыба - дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.

– Отчего ж это так?
– спросил Зиновий Алексеич.

– Новый тариф!..- с досадой ответил Марко Данилыч.
– Какое ж в новом тарифе может быть касательство до тюленьего жира? Не из чужих краев его везут; свое добро, российское.

– Свое-то свое, да ведь не с кашей его есть,- молвил Марко Данилыч.- На ситцевы фабрики жир-от идет, в краску, а с этим тарифом,- чтоб тем, кто писал его, ни дна, ни покрышки,- того и гляди, что наполовину фабрик закроется. К тому ж ноне и хлопку что-то мало в Петербург привезли, а это тюленьему жиру тоже большая вреда... Потому, куда ж его денешь, как не на ситцевы фабрики? На мыло думаешь?.. Так немца какого-то, пес его знает, бес угораздил какую-то кислоту олеинову выдумать... От стеариновых свечей остается; на выброс бы ее следовало, а немцы, бесовы дети, мыло стали из нее варить. А допрежь тюлений жир на мыло много требовался. От эвтих от самых причин в нонешнем году его и подкузьмило. Того и гляди, весь на руках останется... Понял? В коммерции-то ведь каждая вещь одна за другую цепляется, одна другой держится. Все едино, что часы,- попорть одно колесико, все станут.

– Да, поди-ка вот тут!
– думчиво молвил Доронин.

– Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись,- продолжал Смолокуров.- Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? "Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось". Как так?
– спрашиваю. "Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату - хоть голову в петлю клади".

– Какое же касательство может быть Китаю до сундучников?
– с удивленьем и почти с недоверьем, спросил Зиновий Алексеич.- Пущай бы их там себе воевали на здоровье, нам-то какое тут дело?

– То-то вот и есть...- молвил Смолокуров.- Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот поди и распутывай дела, в Китае дерутся, а у Старого Макарья "караул" кричат. Вот оно что такое коммерция означает!

– Значит, плохо будет тюленю?
– маленько помолчав, еще раз спросил Зиновий Алексеич.

– Плохо,- отозвался Марко Данилыч.- Хоть бы господь привел бы на двадцать на четыре месяца, и то бы слава богу...

Сморщился Доронин и смолк. Кинул он мимолетный взгляд на вышедшую от Дарьи Сергевны дочь, и заботливое беспокойство отразилось в глазах его. Не подходя к дивану, где сидели Дуня с Наташей, Лизавета Зиновьевна подошла к раскрытому окну и, глаз не сводя, стала смотреть на волжские струи и темно-синюю даль заволжских лесов...

– А много ль жиру-то у твоего знакомца?
– немного помолчав, спросил у Доронина Марко Данилыч.

– Баржи на три... Почти весь капитал усадил,- ответил Доронин.

– Плохо,- молвил Марко Данилыч.- Здорово не выдерется... Да кто таков? Я промышленников всех знаю, и рыбных и тюленьих.

– Маркелов Никита Федорыч, саратовский,- ответил Доронин.

– Молоденький-от? Что в кургузом-то сюртучишке стал щеголять? Ровно собаки у него полы-то обгрызли?
– отозвался Марко Данилыч.- Дрянцо! Ветрогон! С ног до головы никуда не годится! К тому же и в вере не крепок - повелся с колонистами, с нехристью дружбу завел, богоборную их веру похваляет... Не больно знаю его, да и знать не имею желания... Родителя его, Федора Меркулыча, знал достаточно, иной год соседями по ватагам бывали, в Юсуповских водах (Юсуповские воды находятся в Поморье, от Синего Морца к северу. Они обыкновенно сдаются на откуп участками.) участки рядом снимали. Обстоятельный был человек, благочестивый, к истинной, старой, значит, вере большую ревность имел. И деды были таковы же и прадеды. Со дней Никонова гоненья до дня блаженной кончины Федора Меркулыча у них в доме канонницы на един час не переводились, негасимую по усопшим читали, божественные службы правили. И священство древлего благочестия у Меркуловых в доме завсегда пребывало. Преисполнен был дом благочестия, а вот какому блудному сыну достался он! Да еще блудному нераскаянному! Чем бы святые, древлеписанные иконы сбирать, смехотворные картины да языческих богов изображения скупает! Чем бы хорошие книги покупать, он - скоморошные, нечестивые, богоотметные!.. Совсем пропащий человек!

Быстро откинулась от окна Лизавета Зиновьевна. Лицо ее пылало, ярым блеском глаза загорелись. Гневно окинув очами Марка Данилыча, строго, спокойно, молча прошла она к Дарье Сергевне.

– Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый,- продолжал Смолокуров.- Оттого и тюленём не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, "грешно, говорил, таку погань в народ пускать, для того что вкушать ее не показано..." Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя весь капитал засадить... Умно, неча сказать... Променял шило на свайку... Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.

– А как по-твоему? Можно поправить его дела?
– спросил Зиновий Алексеич.

– Умненько надо вперед поступать, тем только и можно их поправить,ответил Марко Данилыч.- Завсегда так надо делать, чтобы каждого сорта товар хоть по сколько-нибудь, хоть по самой малости налицо был. На одном принял убыток, на другом вернешь его... Понял?.. А он ни с того ни с сего весь капитал ухнул в тюленя!.. Ну, не дурова ли голова?.. Сядет теперь малый на бобах, беспременно сядет... А капитал-от у родителя был изрядный, тысяч ста полтора, надо полагать. Много ль сыновей-то после Федора Меркулыча осталось?

– Один всего только и есть,- ответил Доронин.- Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выделена. Матери нет... Так ему проторговаться, говоришь?

– Не миновать,- молвил Марко Данилыч.- Говорю тебе: нет на тюленя покупателей и вперед не предвидится. Пуще прежнего насупился Зиновий Алексеич.

– Неужто ж дело его совсем непоправное?
– после долгого молчанья спросил Доронин.

– Как тебе сказать?..- молвил Марко Данилыч.- Бывает, и курица петухом поет, бывает, и свинья кашлит... Может, чудом каким и найдет покупателей... Только навряд... Да у тебя векселя, что ли, на него есть?

– Какие векселя!- отозвался Зиновий Алексеич.

– Так что ж тебе сухотиться?.. Сам кашу заварил, сам и расхлебывай,сказал Смолокуров.

– Парня-то было жаль. Парень-от хорош больно,- с сердечным участьем промолвил Доронин.

– Какое хорош!
– с досадой сказал Марко Данилыч.- Как есть шалыган, повеса... С еретиками съякшался, с колонистами!..

– С покойным его родителем мы больше тридцати годов хлеб-соль важивали, в приятельстве были...- продолжал Зиновий Алексеич.- На моих глазах Никитушка и вырос. Жалко тоже!... А уж добрый какой да разумный.