Чтение онлайн

– Не многонько ли будет, Василий Фадеич?..- посмелей прежнего заговорил дядя Архип.- Пожалей нас хоть маленечко, не под силу будет такой суймой (Сумма.) нам поступиться твоей милости.

– Полтораста,- еще тише промолвил приказчик и снова взялся за перо.

Помялся на месте дядя Архип. Протягивая в казенку руку, сказал:

– Так и быть, куда ни шло, получай три четвертухи, семьдесят пять целковых, значит. Молчит Фадеев.

– Будет с тебя, милый человек, ей-богу будет,- продолжал Архип, переминаясь и вертя в руках оборванную шляпенку.- Мы бы сейчас же разверстали, поскольку на брата придется, и велели бы Софронке в книге расписаться: получили, мол, в Казани по стольку-то, аль там в Симбирске, что ли, это уж тебе виднее, как надо писать.

– Сколько вас?
– не поднимая с бумаги глаз, спросил приказчик.

– Шестьдесят человек,- ответил дядя Архип.

– По два целковых с брата,- чуть слышно проговорил Василий Фадеев.

– Нет, уж ты сделай такую милость, возьми три четвертухи, пожалей нас, родимый, ведь кровь свою отдаем - ты это подумай,- умолял дядя Архип.- Как задержат у водяного да по этапу домой погонят, так не по два целковых убытку примете,- шепотом почти сказал Фадеев.

– Да, оно так-то так, что про это говорить. Вестимо, больше потерпишь, да уж ты помилосердуй, заставь за себя бога молить... Ведь ты наша заступа, на тебя наша надёжа - как бог, так и ты. Сделай милость, пожалей нас, Василий Фадеич,- слезно умолял дядя Архип приказчика.

Сладились, наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим стали Софронке руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем свою лепортицу, вырядился в праздничную одёжу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.

Меж тем во всем караване кашевары ужин сготовили. Пользуясь отъездом Василия Фадеева и тем, что водоливы с лоцманом, усевшись на восьмой барже, засаленными, полуразорванными картами стали играть в три листика, рабочие подсластили последнюю свою ужину - вдоволь накрали рыбы и навалили ее во щи. На шестой да на седьмой баржах щи были всех вкусней - с севрюгой, с осетриной, с белужиной. Супротив других обижены были рабочие на восьмой барже - там нельзя было воровать: у самого лаза в мурью лоцман сидел с водоливами за картами; да и кладь-то к еде была неспособная - ворвань... Хорошо поужинали, на руку было рабочим, что вдвое супротив обычного ели, щи-то заварены и каша засыпана были еще до того, как слепые сбежали. Иным и в рот уж не лезло, да не оставлять же добро - понатужились и все дочиста поели.

Две трети рабочих, наевшись, тотчас же спать завалились, человек с двадцать в кучку собралось. Опять пошло галденье.

Как на каменну стену надеялись они на Василья Фадеева и больше не боялись ни водяного, ни кутузки, ни отправки домой по этапу; веселый час накатил, стали ребята забавляться: боролись, на палках тянулись, дрались на кулачки, а под конец громко песню запели :

Как споем же мы, ребята, про кормилицу,

Про кормилицу про нашу. Волгу-матушку,

Ах, ну! Ох ты мне! Волгу-матушку.

Мы поплавали по матушке и вдоль и поперек,

Истоптали мы, ребята, ее круты бережки.

Ах, ну! Ох ты мне! Ее круты бережки.

Исходили мы на лямке все ее желты пески,

Коли плыли мы, ребятушки, от Рыбной к Костроме,

Ах, ну! Ох ты мне! Как от Рыбной к Костроме.

А вот город Кострома - гульливая сторона.

А пониже ее Плёс, чтоб шайтан его пронес.

Ах, ну! Ох ты мне! Чтоб шайтан его пронес.

За ним Кинешма да Решма - тамой девушки не честны,

А вот город Юрьевец - что ни парень, то подлец.

Ах, ну! Ох ты мне! Что ни парень, то подлец.

В Городце-то на дворе по три девки на дворе,

А вот город Балахна - стоят полы распахня,

Ах, ну! Ох ты мне! Стоят полы распахня.

А вот село Козино - много девок свезено,

Еще Сормово село - соромники наголо.

Ах, ну! Ох ты мне! Соромники наголо.

А вот Нижний городок - ходи гуляй в погребок,

Вот Куманино село, в три дуги меня свело,

Ах, ну! Ох ты мне! В три дуги меня свело!

А вот Кстово-то Христово, развеселое село,

Хоша чарочка маленька, да винцо хорошо,

Ах, ну! Ох ты мне! Да винцо хорошо.

Вот село Великий Враг - в каждом доме там кабак,

А за ним село Безводно - живут девушки зазорно,

Ах, ну! Ох ты мне! Живут девушки зазорно.

Рядом тут село Работки - покупай, хозяин, водки,

Вот Слопинец да Татинец - всем мошенникам кормилец,

Ах, ну! Ох ты мне! Всем мошенникам кормилец *.

*Путевая бурлацкая песня. В ней больше, чем тремстам

местностей от Рыбинска до Бирючьей Косы (ниже Астрахани

на взморье), даются более или менее верные приметы.

Громче и громче раздается по каравану удалая песня. Дядя Архип молча и думчиво сидит у борта и втихомолку ковыряет лапотки из лык, украденных на барже соседнего каравана. На своем красть неловко - кулаки у рабочих, пожалуй, расходятся.

– Чего заорали, чертовы угодники? Забыли, что здесь не в плесу?
– крикнул он распевшимся ребятам.- Город здесь, ярманка!.. Оглянуться не успеешь, как съедут с берега архангелы да линьками горла-то заткнут. Одну беду избыли, на другую рветесь!.. Спины-то по плетям, видно, больно соскучились!..

Смолкли певуны, не допели разудалой бурлацкой песни, что поминает все прибрежье Волги-матушки от Рыбной до Астрахани, поминает соблазны и заманчивые искушенья, большею частью рабочему люду недоступные, потому что у каждого в кармане-то не очень густо живет. Не вскинься на певунов дядя Архип, спели б они про "Суру реку важную - донышко серебряно, круты бережки позолоченные, а на тех бережках вдовы девушки живут сговорчивые", спели бы, сердечные, про свияжан-лещевников, про казанских плаксивых сирот, про то, как в Тетюшах городничий лапоть плел, спели бы про симбирцев гробокрадов, кочанников, про сызранцев ухорезов, про то, как саратовцы собор с молотка продавали, а чилимники (Чилим - водяные орехи, Trapa natans.), тухлая ворвань, астраханцы кобылятину вместо белой рыбицы в Новгород слали. До самой Бирючьей Косы пропели бы, да вот дядя Архип помешал.

И дело говорил он, на пользу речь вел. И в больших городах и на ярманках так у нас повелось, что чуть не на каждом шагу нестерпимо гудят захожие немцы в свои волынки, наигрывают на шарманках итальянцы, бренчат на цимбалах жиды, но раздайся громко русская песня - в кутузку певцов.

Смолкли рабочие, нахмурясь кругом озирались, а больше на желтый сыпучий песок кунавинского берега: не идет ли в самом деле посуленный дядей Архипом архангел. Беда, однако, не грянула. Иные забавы пошли у рабочих. Скучно. Здоровенный, приземистый, но ширь в плечах парень, ровно из перекатного железа скроенный, Яшка Моргун, первый возвеселил братию, первый нову забаву придумал. Опрокинул порожнюю из-под сельдей кадку, сел из нее и крепко обвил ногами. Вызывает охотников треснуть его кулаком во всю ширь аль наотмашь, как кому сподручнее: свалится с кадки, платит семитку (Двухкопеечная медная монета. ), усидит - семитка ему; свалится вместе с кадушкой, ног с нее не спуская - ни в чью. Сыскались охотники, восемь раз Моргун не свалился, два раза кадка свалилась под ним, и повалился он плашмя, не выпустив кадки из ног. Четвертак без малого у Яшки в кармане,- за косушкой послал.

– Хочешь, ребята, стану орехи лбом колотить?
– так после подвигов Яшки голосом зычным на всю артель крикнул рябой, краснощекий, поджаристый, но крепко сколоченный Спирька, Бешеным Горлом его прозывали на всех караванах первый силач.- Не простые орехи грецкие стану сшибать. Что расшибу, то мое, а который не разобью, за тот получаю по плюхе - хошь ладонью, хошь всем кулаком.

С шумом, с криком, со смехом артель приняла вызов Спирьки. Софронку к бабенке перекупке на берег послали, два фунта грецких орехов Софронка принес; шесть оплеух, все кулаком, Бешену Горлу достались, остальными орехами Спирька вдоволь налакомился.