Чтение онлайн

Из других институтов Отделения технических наук в первую очередь меня интересовали два: Институт автоматики и телемеханики и Институт точной механики и вычислительной техники — оба молодые институты. Институт автоматики и телемеханики располагался в плохо приспособленном здании на Ленинградском шоссе, ранее в этом здании был ресторан. Во главе стоял академик В.С. Кулебакин [348] . При знакомстве с Институтом складывалось такое впечатление, что он может иметь тематику, необходимую для развития нашей техники на современном уровне. Мне было ясно, что автоматика — основной нерв будущей техники. Однако у меня создалось впечатление, что директор понимает хуже, чем ряд заведующих лабораториями Института (например, В.А. Трапезников, в будущем академик) [349] , каково главное направление автоматики. Обсудив это, я внес предложение в Президиум АН о смене директора и о назначении В.А. Трапезникова, что и было выполнено.

Надо было заботиться и о новых помещениях для этого института, так как здание бывшего ресторана, к тому же используемое совместно с Институтом механики Академии наук, совершенно не обеспечивало будущего этого важнейшего комплекса технической науки. С новым директором мы предприняли через какой-то срок необходимые шаги, и нам пошли навстречу, предоставив одно из новых громадных зданий, примыкающих к Комсомольской площади, куда главная часть лабораторий института затем и перебралась. Выбор В.А. Трапезникова директором себя оправдал в полной мере. Сам он в дальнейшем стал также и заместителем председателя Комитета по науке и технике, а институт постепенно стал одним из ведущих в Академии наук СССР.

Во главе Института точной механики и вычислительной техники стоял академик М.А. Лаврентьев [350] . Здание этого института только еще строилось на Б. Калужской улице, слева от здания Физического института им. Лебедева, также строящегося. Пока же институт размещался в здании часового завода на Ленинградском шоссе. Это было время зарождения цифровых электронных вычислительных машин, и большинство из нас, и я в том числе, имели об этих будущих «примадоннах» слабое понятие. В это время еще не отзвучали споры о том, ориентироваться ли в вычислительной технике на аналоговые машины непрерывного действия или на дискретные цифровые машины. Лаврентьев был убежденным сторонником последних, и, как показало будущее, он был прав. Институт и работал в этом направлении.

Поскольку М.А. Лаврентьев был чистым математиком, а главным в деятельности института должны были стать конструкторские работы, по рекомендации Лаврентьева был приглашен в этот институт в качестве заместителя директора С.А. Лебедев [351] , уже работавший над цифровыми машинами на Украине. Это было серьезное укрепление кадров института. Институт переехал, наконец, в только что отстроенное здание и мог развернуть фронт работ. В это время появился «грозный соперник»: Министерство химической промышленности организовало собственные конструкторские работы по проектированию, а затем и изготовлению цифровых машин. Эти работы шли успешно.

В оценке успехов обоих конструкторских организаций принимал участие академик М.В. Келдыш, который постепенно становился главным потребителем цифровых электронных вычислительных машин в Академии наук и очень объективным их ценителем. М.А. Лаврентьев был вполне патриотом своего института, а качеством объективности не отличался. В результате — осложнение отношений, с одной стороны — с министерством, с другой — внутри Академии наук между двумя академиками, которых я очень ценил и всячески старался помирить друг с другом. Настоящей ссоры, впрочем, не было, но вредное для дела охлаждение между учеными, особенно со стороны Лаврентьева, существовало. Не знаю, сыграли ли какую-либо роль мои усилия, но вскоре мир был восстановлен. По представлению Лаврентьева С.А. Лебедев был назначен директором института, а сам М.А. Лаврентьев освободился от административных обязанностей.

Постепенно я в большей или меньшей степени познакомился с работой значительной части институтов Академии наук. Во всяком случае, я был готов к вызову наверх и к возможным направлениям разговора. Но никакого вызова не было. Я не знал, как это бывало у предыдущих президентов, а спросить было уже не у кого. Видимо, инициатива такого рода приема должна была исходить снизу, то есть от меня. Но не успел я проявить такую инициативу, как случилось непоправимое.

5 марта 1953 г., после моей лекции (9-11 часов), выйдя из аудитории в старом здании химфака, я узнал страшную новость — скончался Сталин. Сейчас, через 20 лет, трудно представить себе, как эта весть потрясла всю Москву, всю страну, каждого из нас. В Сталине в нашем представлении была персонифицирована вся промышленность и сельское хозяйство, мобилизация всех ресурсов в войну, победа над фашистами. Как жить дальше? Поехал в Президиум. Все собрались — хмурые, сосредоточенные лица. На 6 или 7 марта получили приглашение на прощание в Дом Союзов. Поехали. Через зал мимо гроба в цветах и еловых ветвях тянулась непрерывная цепь людей — мужчин и женщин, старых и малых. Мы — я, Топчиев, Бардин и, насколько помню, Волгин — постояли в почетном карауле.

Председателем Совета Министров стал Г.М. Маленков. Надо было проявить упомянутую выше инициативу снизу и напроситься на прием, тем более, что назрел ряд организационных вопросов, требующих решения Совета Министров. Это прежде всего были вопросы об организации новых институтов, в частности Института электроники. Однако для такого института, даже на первых порах, нужно было солидное помещение. Шел 1953 г., и в конце этого года должны были вступить в строй новые здания университета. В связи с этим должно было освободиться великолепное старое здание физического факультета на Моховой, построенное профессором Умовым [352] . Я решил добиваться передачи его Академии наук для Института электроники, а в будущем ставить вопрос о большом строительстве этого института.

Размышляя о развитии науки и ее точках роста, я пришел к убеждению, что наиболее интенсивно развивающиеся точки роста лежат на стыках наук и что поэтому надо особенно заботиться о развитии пограничных областей науки. Например, в развитии пограничных областей биологии с другими естественными науками надо искать средство возрождения и развития биологии, и преодоления захлестнувшей ее лженауки. Отсюда, как частное решение, — создание Института биофизики. Далее я решил предложить создание Института элементоорганических соединений (ИНЭОС). Это соответствовало общей линии на развитие пограничных наук. Элементоорганическая химия, то есть органическая химия всех элементов периодической системы, — поистине область пограничная между органической и неорганической химией. Были, однако, и другие причины постановки этого вопроса.

Подходило к концу строительство Института органической химии, здание которого было запроектировано при моем участии еще до войны, при В.Л. Комарове и А.Н. Бахе. Разросшемуся штату ИОХа было уже невозможно уместиться в новом здании. Между тем, оставив в старом здании те лаборатории ИОХа, которые занимались металлоорганической и вообще элементоорганической химией, и создав для них новый институт — ИНЭОС, мы решали вопрос. Я стал бы директором этого нового института, лаборатории которого возглавлялись бы моими научными единомышленниками и в значительной части учениками. Уменьшилась бы и конгломератность ИОХа.

Последний из организационных вопросов, который я собирался поставить, — создание Института научной информации.

Химическая научная литература отличается беспрецедентным изобилием и разнообразием, с одной стороны, и хорошей организацией справочных и реферативных изданий — с другой, и химик не может не интересоваться этой организацией. Уже со студенческих лет, с первых шагов знакомства с литературой, интересовался этим делом и я. Мы все тогда, читая литературу, заносили краткое изложение статей и данные — автор, журнал, даты — на карточки, и сотни их, если не тысячи, копились у каждого. Как их систематизировать и как легко находить в этой кипе нужные сведения? Как облегчить труд изложения статей на карточке?

Для решения последнего вопроса я для себя избрал фотографический путь. Ведь реферат любой статьи можно было найти в Chemisches Zentralblatt [353] , причем сделанный со всей тщательностью и квалифицированно. Еще будучи оставленным при кафедре Н.Д. Зелинского, я купил объектив и призму, которую приладил к объективу в качестве призмы полного внутреннего отражения (вместо зеркала), так как хотел снимать прямо на бумагу и использовать такое изображение в качестве позитива, а для этого надо было перевернуть его зеркально слева направо. Возиться с перепечаткой негатива было бы слишком хлопотно. Эту оптическую систему я вставил в черный ящик, укрепленный над местом для фотографируемой книги. Машина работала хорошо. Что касается системы поиска, то, увидев в канцелярии МГУ систему учета на перфокартах (так учитывали студентов и их «параметры»), я решил, что и для учета статей по металлоорганической химии этот способ отлично подойдет, и стал его разрабатывать для своих целей. Но дальше разработки дело не пошло. Лишь лет через 20–30 после моих попыток и независимо от них перфокарты вошли в научную библиографию.