Чтение онлайн

Голоса:

– Почему – всех? Говорите за себя.

– Ну, хорошо. – Не всех. Я буду говорить только за себя лично. Я вот так думаю.

Сталин:

– Я вижу, что и другие тоже так думают, только не говорят, а сочувствуют.

Сталин делает рукой этакое волнистое движение, обводя зал.

– Я, товарищи, не боюсь говорить и от своего имени, – продолжает Сейфуллина. И, отвечая на реплику Березовского8:

– Да, я вот такая контрреволюционерка. Не верю тому, что обещает Авербах. Могу я не верить?..

Горькому не сидится. Он недоволен. Встает и подходит к тому краю стола, где сидят Вс. Иванов, Киршон, Катаев. Слово просят одновременно и Катаев, и Вс. Иванов. Говорит последний:

– Меня вот огорчила Лидия Николаевна Сейфуллина. Огорчила тем, что все свела к введению в Оргкомитет рапповцев. Я не вижу в этом ничего плохого. РАПП и раньше, несмотря на свои ошибки, принес нам всем пользу. Вот меня, например, РАПП бил два года, и ничего, кроме пользы, от этого не вышло. Я человек крепкий. Меня этим не проймешь. Директор одного совхоза жаловался, что у него куры не несутся, когда самолеты летают.

Сталин, смеясь, обращается через стол к Леонову:

– Иванов цену себе набивает.

Леонов не слышит. Сталин говорит громче:

– Цену себе набивает. Понятно?

Ворошилов:

– Хочешь, чтобы тебя еще два года били?

Каганович:

– Зачем? Он не набивается.

Переговариваются с Горьким, смеются. Натянутость, бывшая в начале собрания, рассеялась. Писатели встают, выходят покурить. В дверях мелькает охрана. Все разговаривают друг с другом. Сталин своими репликами, видимо, хочет устранить помеху первых знакомств и придать собранию тон простоты и близости. Он подвижен. Переговаривается с соседями – Ворошиловым, Кольцовым. Иногда он прыскает смехом под стол. Каганович, напротив, спокоен, внимателен к каждому оратору. Поворачивается в сторону говорящего и смотрит прямо в глаза. Молотов и Постышев безучастны и утомлены. Ворошилов все время острит.

Говорит потом Катаев и опять полемизирует с Сейфуллиной. Говорит Огнев9. Выступление Огнева оставило у меня впечатление нервичества. Он говорил, что верит в то, что революция «все победит». Почему-то сказал это приподнятым голосом, как бы заглушая в себе нечто, что надо победить. Огнев рассказывал о подпольных группах в советской школе, о жажде романтики, об игре в «мексиканку» – когда выигравший может потребовать у проигравшего все что угодно. «Представьте себе, если мальчик-подросток выиграл у девочки, что может получиться?»

Неловкое впечатление оставило во мне выступление Зазубри-на10. Он сидел ко мне широкой спиной, за соседним столом, лицом к лицу со Сталиным.

– Есть еще одна группа, – сказал Зазубрин, – о которой у нас мало говорят, но которая тоже мешает развиваться литературе. Эта группа – цензура. Вот, например, один мой товарищ захотел описать Сталина. Что же заметил в Сталине мой товарищ, произведение которого не пропустила цензура? Он заметил прежде всего простоту речи и поведения, рябину на лице. Словом, ничего величественного и никакого рефлекса на величие. Когда академик Иван Павлов в Риме на конгрессе сидел рядом с Муссолини, он заметил о его подбородке: вот условный рефлекс на величие.

Зазубрин и дальше пошел сравнивать Сталина и Муссолини в предостережение тем, кто хочет рисовать вождей, как членов царской фамилии, с поднятыми плечами и тому подобное.

Сталин сидит насупившись. Чувство неловкости сковало нас всех. Павленко, который все время расхаживал, сказал мне шепотом:

– Вот и позови нашего брата. Бред.

Но вскоре эта игра во мнения о Сталине и в его присутствии прекратилась. Зазубрин кончил так же неожиданно, как и начал. После говорил директор Госиздата Н. Накоряков и привел цифры уменьшения втрое листажа художественной литературы. Сталин несколько раз переспросил Накорякова эту цифру. И отметил ее себе. 300 миллионов оттисков было в 1930 году, а в 1932 году всего 100 миллионов.

Наконец появляется Фадеев, который был занят на партийном собрании какого-то завода.

Потом говорил Леонов. Я бы не сказал, что у меня осталось впечатление определенности от его выступления. Сталин подал ему реплику, какую – я не расслышал. Леонов не возражал против ввода трех рап-повцев в Оргкомитет. Напал на очерки (реплика Никулина: «А. Лапин11 и Габрилович?»). Леонов говорил, что трудно и ответственно быть писателем, не обладая информацией о жизни страны (Леонов намекал на осведомительные сводки, которыми пользуются члены Политбюро).

– Я не обижусь на вас, – сказал Леонов, – если я, допустим, не попаду в этот список, но какой-то группе писателей, может быть очень ограниченной, надо эту информацию дать.

Толково прозвучало выступление Никулина. Он начал с того, что его давит чувство ответственности занять «мелкими литературными делами» внимание и время людей, обеспокоенных судьбой стопятидесятимиллионного народа.

– РАПП закончил свою роль. Эта роль была положительной. Но в последнее время монополистское положение РАПП, его «быть по сему» делали страшные дела в литературе. Особенно это – «быть по сему». Я помню, как после ликвидации РАПП я сказал Авербаху: «Вы даже сами не подозревали, какое значение имело, если вы, допустим, говорили, что этот человек совершил идеологическую ошибку: его же выгоняли из квартиры, у него выключали свет».

Авербах:

– Но я в этом не был виноват.

– Вы – нет, но положение такое создавалось, когда у человека выключали электричество. Я говорю иносказательно и гиперболически. Так вот, такого положения теперь нет и не может быть. Теперь мы можем защищаться, можем отвечать. Меня, например, уже после постановления ЦК12 обложили в «Литпосту», за вещь, которую я писал с кровью и в которую вложил все, что заработал в жизни. И что же? Я не обиделся. Меня уже это не испугало, потому что исчезло «быть по сему». Но самое важное для нас, писателей, не сидеть только за письменным столом, не вращаться в замкнутой литературной среде. Надо больше ездить, надо больше видеть, что делается в стране.

Сталин, который во время речи Никулина вышел в соседнюю комнату покурить свою «легендарную» трубку, сказал громко, стоя в дверях:

– Правильно.

Горячо и громогласно говорил Никифоров13. Он говорил на свою излюбленную и знакомую для участников литературных собраний тему – о том, что важно не только, что писать, но и как писать.

– А то колхозы, колхозы. Стройки да стройки. Пусть нам критика скажет, что хорошо написано.

Выступление Никифорова принималось большинством одобрительно, хотя с улыбкой, потому что в роли «учителя мастерства» выступал Никифоров. Сталин ему сочувственно кивал головой. А заключительная фраза Никифорова всех развеселила.

– Если ЦК нас не выдаст, Авербах нас не съест.

Кольцов поддержал в своей речи Сейфуллину.

– Напрасно здесь так, все сразу, напали на Сейфуллину, – сказал Кольцов. – Если здесь она не нашла прямых сторонников, то число писателей, собравшихся здесь, не составляет и малой доли всех писателей. За стенами этого дома есть много людей, которые явно и тайно будут разделять опасения Сейфуллиной. Я могу здесь говорить совершенно объективно. Я писатель-коммунист. Я вместе с тем не рапповец. Меня никто не прорабатывал. И я никого не прорабатывал. Вот Всеволод Иванов, один из крупнейших наших писателей, приветствовал решение ЦК от 23 апреля14, которое он назвал историческим, – а решения-то он и не понял, потому что предложил создать какой-то экспериментальный журнал, где писатели будут работать над прозой отдельно, для себя. Почему это экспериментирование не перенести в массу? Почему такой журнал нельзя издавать для всех? Что касается литкружков, о которых здесь говорил тов. Гронский, то я думаю, что Оргкомитет опять повторит ошибку РАПП, если будет воспитывать молодняк в своей системе. Надо кружки прикреплять к производственным единицам, к редакциям газет и журналов. Наш небольшой опыт работы при редакции «Огонька» говорит в пользу этого. Надо, чтобы в будущем Союзе писателей молодежи жилось хорошо.