Чтение онлайн

Мне наплевать

на бронзы многопудье,

мне наплевать

на мраморную слизь.

Сочтемся славою –

ведь мы свои же люди, пускай нам

общим памятником будет построенный

в боях

социализм.

Потомки,

словарей проверьте поплавки:

Из Леты

выплывут

остатки слов таких,

как «проституция»,

«туберкулез»,

«блокада».

Для вас,

которые

здоровы и ловки, поэт

вылизывал

чахоткины плевки шершавым языком плаката.

Я не понимаю, как можно было спокойно слушать то, что читал Маяковский. Я, разумеется, не знал, что осталось жить меньше двух месяцев. Но то огромное, что он вложил в свою поэму: голос, этот безграничный взгляд вдаль, этот гнев и раздражение, любовь и прощание, надежда, – все это гремело в его голосе. Меня это действительно потрясло. И когда потом, за кулисами, Маяковский шутливо приобнял меня за плечи, спросил:

– Ну как?

Я ответил ему:

– Это нельзя так слушать. Это действительно вся шерсть поднимается на спине.

– То-то же, – ответил мне Маяковский. И было в этом ответе и какое-то удовлетворение, и гордость победы, и какое-то облегчение.

А потом, какое впечатление произвела на меня поэма, Маяковский говорил в своем выступлении на конференции МАПП, использовав это впечатление в полемике с А. Селивановским. А. Селива-новский поставил нас тогда в несколько неожиданное положение своими похвалами в адрес конструктивистов. Мы сами в то время были настроены более самокритично и совсем по-другому.

Еще, помнится, сказал я тогда Маяковскому:

– Эта ваша поэма не во весь голос, а во всю жизнь. Другого слова не подберу.

Маяковский наотмашь, без оглядки ругал конструктивистов, и меня в том числе, за ошибки. Но было в этой ругне что-то человеческое. Трудно сегодня, через столько лет, доказать, что Маяковский никогда, даже в ругне своей, не стремился уничтожать людей. Вот уж чего не было у Маяковского, так это политиканства, ни в малейшей степени. Он вел борьбу, он вел, как сам выражался, «мордо-

бой» не против людей, а за людей. Вероятно, и у него, как у всякого человека, были личные неприязни, личные счеты. Но он был слишком джентльменом, чтобы привносить личное в принципиальное. И, боже мой, как ему влетало за эту неумелость в литдраках рапповских времен!

А у меня почему-то образовались с ним какие-то особые, пронизанные товарищеским доверием отношения. Кто я был Маяковскому? Не стоит подбирать уменьшительных слов. Однажды, на вечере в Политехническом музее, он встал позади Веры Инбер и, расправив плечи и руки, точно крылья, сказал под смех всего зала, что ее надо беречь, потому что «сам Корнелий Зелинский» назвал ее фарфоровой чашечкой. В другой раз, в связи с полемикой против конструктивизма, он назвал теории конструктивизма несъедобными, потому что их автор Зелинский сам «подмоченная сухая галета». Честное слово, я сам не мог не рассмеяться.

И в то же время он несколько часов ходил со мной и все разговаривал насчет статьи «Идти ли нам с Маяковским?», напечатанной в журнале «На литературном посту» в 1927 году. Моя статья была первым залпом конструктивистов против «Лефа». Ответ Асеева на мою статью, который обсуждался на заседании «Лефа», был уже напечатан в новом журнале «Леф».

Мне говорил Маяковский, когда появилась статья Вяч. Полонского «Леф или блеф» (по поводу «Нового Лефа») в 1927 году:

– Но вы же теперь видите, что вам нужно с нами дружить, а не с ними. Вы понимаете, куда вас может занести?

Эта статья очень расстроила Маяковского. Он позвонил мне, чтобы встретиться. И мы встретились в Гендриковом переулке у Бриков. Мы тогда немного поцарапались со Шкловским, потому что много запросили за новое объединение.

В последующие годы, когда фигура Маяковского в общественном сознании становилась все выше и выше, а конструктивизм, наоборот, спускался в общественном сознании все ниже и ниже, некоторые критики стали выдумывать дурное, изображая меня «травильщиком» Маяковского.

Однажды это очень раздражило Семена Григорьевича Гехта, человека чистого по натуре и с трудом выносившего неправду. И вот я получил на адрес Союза писателей СССР такое письмо. Его стоит привести не только для характеристики Маяковского, но и самого С.Г. Гехта, человека, о котором Паустовский верно написал, что «он

был воплощением человеческого достоинства и доброты. Эти его качества очень действовали на окружающих и невольно сообщались им. Гехт – это молодость нашего поколения». Вот почему его слова о Маяковском хочется воспроизвести. Гехт писал:

«Вот какие подробности вспомнились мне о том вечере в Гендри-ковом переулке, в доме Маяковского и Бриков. Год, по-моему, 1927-й. А может быть, и более поздний? Это был 1928 год. Вы вернулись тогда из своей служебной поездки в Париж. Помню, что я расспрашивал вас об архитектуре, облике парижских зданий. Вы сказали об их особенности, что дома Парижа сложены из того камня (кажется, светлого), на котором стоит город.

Лиля Юрьевна Брик, да и гости ждали некоторое время прихода Маяковского. Он задержался дольше обычного в центре, то есть в редакции. Была в тот вечер в гостях Наталья Сац, приходил ненадолго Л. Авербах.

Л.Ю. Брик позвала Владимира Владимировича к гостям в соседнюю со столовой комнату, что-то там собирались обсуждать по части «Лефа», но Маяковский сказал:

– Лилечка, вот Зелинский не знает моих новых стихов. Я хочу ему их прочитать.

Он имел в виду, что вы долго не были в Москве.

Первым из прочитанных для вас Маяковским стихотворений был «Разговор с фининспектором о поэзии». Читал Маяковский в столовой, оставшись с вами затем наедине, но голос его, разумеется, был слышен во всем доме.

Подобно некоторым другим гостям, я пришел в этот вечер по делу, ненадолго. Выполняя просьбу Лили Юрьевны, я принес для одного ее знакомого (кажется, французского врача) свою книжку «Человек, который забыл свою жизнь». И потому не знаю более подробно содержания вашей беседы с Маяковским, который встретил вас радушно, читал вам новые стихи с охотой и вообще был в очень хорошем настроении.

С уважением С. Гехт. 29 декабря 1957 года».

Встретил его возле Никольских ворот, у самой Лубянки. Сумрачен. Шел в редакцию. На мне был крахмальный белый воротничок и хороший галстук. У него – мягкий.

– Стало быть, вы загранично-твердый.

– А вы, выходит, загранично-мягкий, – ответил я ему, поскольку заметил у него мягкий воротничок.

– Видел, видел ваш «Бизнес» с красными очками на обложке, а позади фотографию Нью-Йорка.

– Ну и что же?